— Я взял расписку. Не дурак. Думал, найдут меня в карьере, так пусть хоть кто-то знает, кому я дело отдал.
Это был акт приёма-передачи. Дело такое-то, номер, дата через неделю после аварии. Принял полковник Белов.
И росчерк, который я знал прекрасно. Каждую субботу он стоял у меня в дневнике под двойками по химии, а два года назад — внизу той папки, где за меня сел другой.
Из дома орал телевизор, и сквозь открытую дверь я увидел знакомые ворота, синие мигалки и девушку с микрофоном. Зотов обернулся на экран, потом на меня, на бинт под расстёгнутой курткой, и отступил к крыльцу.
— Иди, Глеб, — проговорил он тихо. — Христом Богом прошу, иди.
На трассе я включил радио, и минут через двадцать мне про меня рассказали. Убит депутат Ланской, по подозрению разыскивается начальник службы безопасности холдинга Глеб Вершинин.
Сначала я поржал, как дебил, а потом всё сложилось.
Весь день я был без телефона, ушёл через подвал, «Нива» оформлена на чужое имя, водитель под окном клянётся, что из подъезда никто не выходил. Где я был, знает один человек на свете, и этот человек скажет, что не видел меня с утра.
Вот зачем Степаныч меня отпустил: чтобы я до ночи был нигде.
Про среду я говорил ему одному. А Лерка утром передала Асе, что погода нелётная. Не было никакой прослушки никогда. Это я, дебил, велел жене дома молчать и сам нас заткнул.
Фамилию Гордеева он сам вписывал в то дело. Тех, кого сажает, он из виду не теряет, много лет в ментовке. Про Максима он мне врал, глядя в глаза, и делал это нарочно.
И девчонку. Утром он просил оставить её у себя. Ему нужна книжка, и нужна живая жена, за которую я возьму на себя что угодно, хоть Ланского, хоть Кеннеди.
У меня вырвалось тогда, что если Ася выйдет за дверь, то Степаныч будет это к вечеру знать!
Чёрт! Это я ей сказал. А потом сам свалил и оставил её одну.
— Блядь, Ася. Блядь… — со всей силы стукнул я по рулю.
Я гнал так, что нива тряслась на каждом стыке, и всю дорогу думал об одном: если с ней что-то случится, то последним, что она от меня слышала, будет фраза из папки юристов. Не «люблю» и не «прости», а вот это.
Хорошо попрощался, Вершинин, ничего не скажешь.
Я бросил ниву в гаражах и пошёл к дому задами вдоль забора. Из-за угла был виден наш подъезд: у него стояла полицейская машина с погашенными фарами, а за ней — чёрная машина Ланского. Старика уже нет, а водитель так и сидит, потому что никто не сказал ему ехать домой. Туда я не сунулся. Зашёл в соседний подъезд с торца, спустился в подвал и по нему вышел на нашу лестницу.
Я поднимался на наш этаж пешком и на каждой площадке останавливался послушать. Дверь была заперта, и замок никто не ломал. Ключи от неё были у меня, у Аси и ещё у одного человека. Запасной я отдал ему сам, когда въехал, и сказал тогда: держи, батя, мало ли что.