— Ты чего ржёшь, Вершинин?
— Жена меня в лужу везёт. Мне, может, нравится, — хохотал он.
— Ты, оказывается, смешной, — протянула я, засмотревшись на него.
— Только по выходным.
— Сегодня вторник, вообще-то.
Нога сама дёрнулась, и «Нива» с перепугу тронулась с первого раза. Дальше я ехала зигзагом. Одну яму объезжала по обочине, хотя ничего там не было. Зато в настоящую влетала с размаху, а Глеб озвучивал каждую, как дядька по телевизору.
— Опасный момент! Мимо! Канава опять осталась без нас! Трибуны неистовствуют!
Я хохотала до икоты, утиралась локтем и чуть не снесла чей-то почтовый ящик на столбе.
Вскоре показались знакомые берёзы. Я ждала, что сейчас кольнёт, но ничего не произошло. Про Ланского я в ту минуту не помнила, про экспертизу тоже. Моё внимание ушло в пальцы Глеба, которые на ручке над дверью побелели, и в его заразительный смех.
— Папа обещал отдать мне машину, когда получу права, — тихо сказала я, когда из-за поворота вынырнул наш зелёный забор.
— Получишь. Эту и бери. Ей уже ничего не страшно, она с тобой ездила.
И вот уже покосившаяся калитка. Мы припарковались и вышли.
В доме все ящики комода валялись на полу вверх дном, книги кучей, диванные подушки вспороты, из них лез желтоватый поролон. На кухне хрустело под ногами: мамины банки с прошлогодним вареньем кто-то смахнул с полки, и чёрная смородина засохла на линолеуме пятнами.
— Люди Ланского, — проговорил Глеб у меня за спиной. — В июне здесь были. Ты ещё внизу сидела.
— Ты знал? — повернулась я к нему.
— Знал, что ездили и ничего не нашли.
— Ты здесь был?
— Нет, — качнул он головой.
Я ему поверила, сама не знаю почему. Подняв с пола мамин фартук, отряхнула и сложила, при этом заметив, как тряслись руки. Глеб молча нашёл в углу веник и стал сметать стекло, чтобы я не порезалась.
— В доме ничего нет, — сказала я. — Пошли в сарай.
Это место они тоже обыскали: верстак сдвинут, папины банки с гвоздями высыпаны. А поленницу у задней стены никто не тронул. Кто ж ищет под дровами, это ведь сколько таскать.
Мы минут двадцать перекладывали всё. Глеб брал по охапке, я по три полена, и под конец у меня ныли руки, а у него на спине промокла футболка. Под поленницей наконец увидела доску, которая держалась на честном слове. Кир как-то поднял её при мне и показал жестяную коробку из-под печенья. Сигареты он от мамы прятал, а казалось — государственную тайну.
Я присела и, замерев, буркнула:
— Отвернись.
Глеб послушался и повернулся к двери. Я же не могла отвести взгляд от его мокрой спины, обтянутой футболкой.
— Нет, смотри, — передумала я.