— Что он делает? — напряглась я, заметив, как Арон, стоя на голове ящера, раскинул руки, а королева утерла слезу и гордо улыбнулась:
— Делает себя счастливым.
От ладоней Арона заструились и спустились на землю золотые волны. Они залили своим светом все поле боя и люди ахнули, ощутив их ласковое тепло. Стоны прекратились. Раненые, даже безнадежно, поднялись и удивленно себя осмотрели. Кто-то заплакал, не веря в чудо. Кто-то пал на колени и поклонился человеку на драконе. Кто-то бросился обнимать друга, а принц задумчиво произнес:
— Не ради жизни, а ради любви…
Арон опустил руки, когда последний человек был исцелен. Золотые волны погасли, а дракон громко взревел и, взмахнув крыльями, нырнул с другими жителями Пустынных земель в облака.
— Похоже, — хрипло произнесла я, вновь обнимая принца. — Это все.
— Похоже, — подтвердил он и закатил глаза, когда за нашими спинами раздалось громкое «Цессочка!». — Или не все…
На этот раз к нам мчалась моя сестра Линни, пока папенька и Ярла осторожно перебирались через обвалившуюся стену гостевого крыла. И богиня! Спасибо, что Арон успел улететь на драконе, и Линни не увидела белоснежного исполина.
— Цессочка-а-а!..
Я вздохнула, нехотя высвобождаясь из объятий принца. Шагнула к Линни и раскинула руки, а она с рыданиями: «Цессочка, ты жива!» — со всего маху на меня сиганула и повисла на шее. Я охнула, а со всех сторон донеслось беспокойное:
— Мисс Адье, осторожно!
Ухты! Даже Арвел забеспокоился!
Я стояла у окна, поглаживая свой большой живот, и смотрела, как медленно заходит за горизонт солнце. В последние дни наблюдать за ним — стало моей привычкой. Во-первых: с западного крыла из нашей с Рензелом спальни закаты выглядят красивее, чем в других местах. Во-вторых: скоро должны начаться роды, и Астария думала, они случатся именно на закате, потому что первой во мне проснулась сила луны. И я даже не знала, кто из нас боялся этих родов сильнее: я, Рензел, который лишний раз не отходил от меня, или его мама. Но чувствовать их заботу и поддержу было очень приятно, хоть и порой утомительно.
Однако я никогда не просила оставить меня одну, потому что тоже боялась. Замечала, как Рензел долго и задумчиво на меня смотрит, а в его льдисто-голубых глазах блестело беспокойство. Но только он ловил мой взор — сразу менялся: улыбался, а беспокойство сменялось искрами счастья. Однако объятия его рассказывали даже больше, чем голос и взор.
Рензел иногда так крепко меня обнимал, будто боялся, что меня у него отберут. И чем ближе был важный для нас двоих день, тем чаще это случалось.