Людмила Сергеевна берет Мишу за плечи.

— Ты ведь давно хотел к нам с ночевкой, правда?

— На одну ночь, — уточняет Миша.

— Можно и подольше. У нас комната большая, дедушка обещал купить новый конструктор.

— А мама?

Людмила Сергеевна на секунду медлит.

Этой секунды хватает. Миша выскальзывает из ее рук и подходит ко мне. Прижимается боком к бедру.

— Я без мамы не хочу.

— Никто тебя не заставляет, — быстро говорит Людмила Сергеевна.

Николай Петрович смотрит на нее. Потом на меня.

— Мы должны думать не только о том, чего ребенок хочет прямо сейчас.

— А о чем?

— О стабильности. Вы в любой момент можете потерять работу. Вокруг вас конфликт. Биологический отец заявил о своих правах. Мы как опекуны не можем делать вид, что ничего не происходит.

— Я не потеряла работу.

Пока. Это слово снова встает между нами, хотя никто его не произносит.

— Наденька, — мягко вмешивается Людмила Сергеевна, — никто не отрицает, что ты очень помогла семье. Мы всегда будем тебе благодарны.

Помогла семье. Я чувствую, как внутри что-то медленно сжимается. Три года температуры, ночные кошмары, разбитые колени, каши, книжки, дни рождения, первые буквы, попытки объяснить шестилетнему мальчику, почему мама не вернется.

Помогла. Как будто однажды зашла с пакетом продуктов и задержалась на чай.

— Я не помогала семье, — говорю я. — Я растила Мишу.

У Людмилы Сергеевны дрожат губы.

— Он сын моей девочки.

— Я знаю.

— Тогда ты должна понять, как мне страшно. Сейчас появится этот Макаров и просто заберет его. У него деньги, связи, адвокаты. А мы что?

Вот она. Настоящая причина. Не только деньги, не только контроль. Страх потерять последнее, что осталось от Алисы. Я почти смягчаюсь.

Почти.

Но Николай Петрович уже открывает папку.

— Поэтому действовать нужно сейчас. Пока отец не оформил все под себя. Миша поживет у нас, а мы начнем переговоры с Макаровым как официальные представители ребенка.

— Переговоры о чем?

— О порядке общения, месте проживания, содержании.

Содержание. Конечно.

— И, полагаю, о сумме?

Людмила Сергеевна вздрагивает. Николай Петрович смотрит на меня холодно.

— Не опускайтесь до дешевых намеков.

— Тогда не говорите о ребенке языком коммерческого предложения.

Миша переводит взгляд с меня на него.

— Мам, а коммерческое предложение — это когда дорого?

Я прикрываю глаза.

— Иногда, малыш.

— А я дорогой?

В комнате становится тихо. Николай Петрович отводит взгляд первым. Людмила Сергеевна бледнеет. Я присаживаюсь перед Мишей и беру его за руки.

— Ты бесценный. Это значит, что тебя вообще нельзя продавать, покупать и обсуждать как вещь.