Я останавливаюсь рядом. Между нами меньше шага. Я чувствую тепло ее тела, слышу ее частое, неровное дыхание. Она не двигается. Пальцы все еще сжимают ручку чашки, поэтому я осторожно забираю ее и ставлю на стол. Наши руки почти касаются.

— Вы опять решаете проблему? — спрашивает она тихо.

— Нет.

— Тогда что вы делаете?

Хороший вопрос.

У меня нет на него правильного ответа. Есть только сегодняшний день, в котором Миша смеялся, называл нас семьей, дарил воробушка и обнимал меня на ночь так, будто я имел на это право. Есть Надя, стоящая слишком близко, с запахом волос, который я запомнил еще в прошлый раз. Есть ощущение, что если я сейчас отступлю, то совру себе сильнее, чем когда-либо.

— Не знаю, — говорю честно.

Она смотрит на меня. В ее глазах растерянность, страх, что-то еще, что она не хочет показывать. И почему-то именно после этого она не отступает.

Я целую ее. Коротко, почти осторожно. Сначала только касание, проверка. Потом она отвечает — не сразу, осторожно, но отвечает. Я чувствую, как ее пальцы сжимают мой рукав. И от этого короткого движения прежняя дистанция перестает существовать. На секунду все становится слишком настоящим. Не клиника, не документы, не возможное отцовство, не чужие годы. Просто ее губы, ее дыхание, ее пальцы на моем запястье — и это невозможное чувство, что я не решаю проблему, а впервые за долгое время сам в нее попадаю.

Она отстраняется первой. Резко не отходит, но возвращает между нами воздух. Опускает глаза, потом снова смотрит на меня. Щеки у нее горят.

— Степан…

Я жду. Она смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то важное. И не может. Губы приоткрыты, пальцы все еще на моем рукаве.

— Что? — спрашиваю.

Она качает головой.

— Ничего. Просто… сегодня было слишком хорошо.

— Это проблема?

— Для нас — да.

Смотрю на нее и понимаю: она чего-то не договаривает. Что-то давит, мешает дышать, заставляет отводить взгляд. Но она молчит.

— Мне надо проверить Мишу, — говорит она.

Я понимаю: это не про Мишу. Точнее, не только про него.

— Я поеду, — говорю.

Она не удерживает. Только кивает.

В прихожей мы почти сталкиваемся плечами. Слишком мало места, слишком много недосказанного. Я чувствую запах ее духов, вижу, как бьется жилка на шее.

— Спасибо за день, — говорит она.

— Спасибо за чай.

— Вы его почти не пили.

Она вдруг улыбается, и этого достаточно, чтобы уезжать стало сложнее. Пальцы чешутся остаться, коснуться еще раз, сказать что-то, что сделает этот вечер не законченным, а только начатым.

Но я выхожу.

В машине темно и тихо. Сажаю воробья на панель, он смотрит на меня с иронией. Глупый, серый, официальный свидетель полной потери моего контроля.