Я замираю. Руки на секунду остаются в воздухе. Соболева тоже замирает. Я вижу, как она вцепилась пальцами в край кухонного проема.

Миша бормочет мне куда-то в свитер:

— Спокойной ночи, дядя Степа.

Я очень осторожно опускаю ладонь ему на плечо. Оно теплое, маленькое, живое. Пальцы чуть дрожат.

— Спокойной ночи, — голос садится.

Миша уходит в комнату. Дверь прикрывается.

Я стою и понимаю, что за сегодня это уже второй раз, когда шестилетний ребенок делает что-то простое, а у меня внутри перестают работать все привычные механизмы.

Соболева стоит у кухонного проема и тоже молчит. Кажется, мы оба понимаем: все, что произошло сегодня, уже невозможно аккуратно убрать обратно в папку с документами. И это пугает больше, чем любой результат теста.

Чай мы пьем почти молча. Нет, не так. Чай стоит на столе и остывает, а мы делаем вид, что его пьем. Соболева стоит напротив стола, прислонившись к подоконнику, но не расслабляется до конца. Я вижу по ее напряженным плечам, по пальцам, которые обхватывают чашку, по тому, как она иногда замирает и прислушивается к тишине в комнате Миши.

Сегодня она смеялась в парке. Спорила со мной у автодрома. Смотрела на воробушка так, будто он вот-вот разрушит всю ее оборону. А сейчас снова собирает себя обратно. Прячет за этой чашкой, за ровной спиной.

— Он быстро привязывается, — прерывает она тишину.

— Миша?

— Да.

Я смотрю на нее. Она не поднимает глаз. Ресницы дрожат.

— Я понял.

— Нет. — Она все-таки смотрит на меня. Взгляд жесткий, но под ним что-то хрупкое. — Вы не поняли. Он может шутить, смеяться, дарить воробушка и говорить «наш», а потом, если взрослые все сломают, он будет молчать. Очень долго. Так, будто все в порядке.

В груди неприятно сжимается.

— Я не собираюсь делать ему больно.

Она усмехается. Тихо, устало, с горечью, которая не прячется.

— Никто не собирается. Обычно так и получается.

Я мог бы обидеться. Мог бы ответить резко, и еще вчера, возможно, ответил бы. Сегодня не хочу.

— Вы все время ждете удара, — говорю я.

— А вы все время забываете, что умеете бить.

Она говорит это спокойно, без обвинения, как факт. И этот факт остается между нами, тяжелый, как бетонная плита.

Тишина становится плотнее, почти осязаемой. Я слышу, как тикают часы на стене, как за тонкой стенкой ровно дышит Миша. И вдруг понимаю: если сейчас встану и уйду, это будет правильно. А если останусь еще на минуту — нет.

Я остаюсь.

Встаю из-за стола. Она не двигается. Только следит за мной взглядом, уже понимая, что происходит. Ее пальцы сжимают чашку сильнее.

Я подхожу медленно. Даю ей время отступить, сказать «не надо», отвернуться, снова стать юристом, матерью, человеком с тысячью причин держаться подальше. Она не отступает. Только плечи становятся еще прямее.