— Одна?

— Сегодня да.

— Разумно.

Пауза. Секунда, не больше.

— Садитесь, — говорит он сухо, и я сажусь напротив.

На столе лежат документы по сделке. Я замечаю на полях свои пометки зеленым. И новые — карандашом, мужским почерком. Лебедев, наверное. Или кто-то из внутреннего отдела.

— Нам нужно отправить на согласование контракт и все приложения сегодня, — говорит он без вступления. — Иначе сдвинется весь график.

— Я поняла.

Он кивает и отодвигает папку ближе ко мне.

Мы начинаем работать. В кабинете тихо. Только шорох бумаг и щелчок ручки. Иногда я чувствую его взгляд на себе, когда он думает, что я не смотрю. Он проверяет меня. Или пытается понять, почему я одна.

Но он не спрашивает, а я не объясняю.

Через час я краем глаза смотрю на телефон. Нет сообщений от Миши, нет звонков от Воронцова. Набираю сообщение: «Как дела?»

Отправляю. Кладу телефон экраном вниз и снова смотрю в документы.

Макаров замечает.

— Ждете звонка?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро.

Он не верит, но не уточняет. Работаем дальше.

Телефон вибрирует через двадцать минут. Я вздрагиваю и тут же тянусь к нему. Макаров, конечно, это видит.

На экране сообщение от Николая Петровича.

Фото: Миша стоит у фонтана в парке, держит динозавра за шею и улыбается так широко, будто вчерашнего дня не было. Подпись: «Гуляем. Все хорошо.»

Я выдыхаю.

— Все в порядке? — спрашивает Макаров.

— Да. Миша в парке.

— Я не спрашивал, где он.

— Мне показалось.

Он молчит секунду.

— Работайте, Соболева.

Я кладу телефон экраном вниз, но через несколько минут все равно снова кошусь на него.

Это раздражает и мешает, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что дедушка может быть сколько угодно добрым, парк сколько угодно хорошим, а Миша сколько угодно довольным на фото.

Но ребенок не рядом. А у меня давно выработалась привычка проверять мир каждые пять минут, если в этом мире есть Миша без меня.

К четырем часам я уже понимаю: мы не успеваем. Не катастрофически, но хвост остается — одно мерзкое приложение, которое нельзя перенести на завтра, потому что завтра все документы уже должны лежать на согласовании у Корсакова.

Макаров тоже это понимает. Я вижу по тому, как он молча перечитывает страницу, потом откладывает ее в сторону и смотрит на часы. Взгляд скользит по циферблату, челюсть чуть сжимается — он просчитывает варианты, и ни один ему не нравится.

— Сколько вам нужно времени, чтобы закончить?

— Час, — говорю я. — Если не возникнет новых сюрпризов.

— Значит, полтора.

Телефон вибрирует почти сразу. Николай Петрович. Я отвечаю, уже чувствуя, как внутри все сжимается. Этот привычный спазм под ребрами появляется каждый раз, когда кто-то из Воронцовых напоминает о себе.