Именно это в нем сегодня сильнее всего сбивает меня с толку. Он не стал другим человеком за одну ночь. Просто научился останавливаться.

У машины Миша обнимает его за талию.

— Ты же придешь?

— Приду.

— Не постараешься?

— Приду.

— Хорошо.

Потом Миша забирается в салон, а я остаюсь на тротуаре рядом со Степаном. Утро светлое, немного прохладное, после вчерашнего дождя воздух пахнет мокрым асфальтом и листьями. Я держу в руках ключи и понимаю, что не знаю, как прощаться с человеком, который вроде бы просто остается рядом, но еще не понятно в качестве кого.

— Надя, — говорит Степан, когда я уже берусь за ручку двери.

Я оборачиваюсь.

— Вечером я хочу поговорить с тобой.

Сердце делает короткий, глупый рывок.

— О чем?

Он смотрит спокойно, но слишком внимательно.

— Я все расскажу вечером. Можно?

Я сжимаю ключи в ладони.

— Хорошо.

— Когда тебе будет удобно?

— В семь.

— В семь, — повторяет он и в уголках его губ появляется улыбка.

Я сажусь в машину.

День тянется странно. Логопед хвалит Мишу, Миша сообщает, что скоро у него будет «настоящая семья», логопед делает вид, что не удивлена вообще ничему, а я краснею так, будто мне не двадцать девять, а семнадцать.

У Карины Сергеевны все спокойнее. Она раскладывает документы, объясняет дальнейший порядок, несколько раз повторяет, что быстро не будет, но теперь направление понятно. Отцовство. Потом мой статус. Без рывков, без иллюзий, без волшебной печати, которая за один день сделает нас семьей.

Странно. Я должна расстроиться, что документов еще много. Но после вчерашнего мне впервые кажется, что документы больше не враги. Просто бумага, которую нужно пройти, чтобы догнать то, что уже случилось в жизни.

Домой мы возвращаемся ближе к вечеру. Миша устал, но держится до последнего, потому что ждет Степана. Шурик за день успевает опрокинуть миску, напихать опилки в колесо и прогрызть угол листа с расписанием занятий. К счастью, не логопедических. Я решаю считать это его вкладом в борьбу с бюрократией.

Ровно в семь звонит домофон. Миша подлетает к трубке быстрее меня.

— Кто?

Я слышу низкий голос Степана:

— Это я.

Миша сияет.

— Пароль?

Пауза.

— Блины едят руками.

— Проходи.

Я стою посреди прихожей и понимаю, что у меня дрожат пальцы. Глупо. После всего, что уже было, после опеки, Воронцовых, Корсакова, чужих обвинений и его признаний, меня пугает обычный вечерний звонок в домофон.

Степан входит просто, с чуть влажными от мелкого дождя волосами и выражением лица, которое я уже научилась различать: собранность, под которой слишком много волнения.

— Добрый вечер.

— Добрый.