Несколько секунд мы молчим. Эта тишина не давит. Она просто существует между тремя людьми, которые пока не знают, кем станут друг другу, но уже завтракают за одним столом.

Миша намазывает варенье на блин с такой сосредоточенностью, будто от равномерности слоя зависит семейное благополучие.

— Я не знаю, любишь ли ты блины, — говорит Надежда, глядя на меня.

— Люблю.

— А как ты их ешь? — спрашивает Миша.

— Обычно вилкой.

Он смотрит на прибор в моей руке с легким разочарованием.

— Так долго.

Миша сворачивает блин трубочкой и макает его прямо в варенье.

— Это семейный способ, — объясняет он.

Я откладываю вилку.

— Придется учиться.

Надежда опускает глаза, пряча улыбку в чашке.

Я беру блин руками. Варенье тут же оказывается на пальцах.

— Вот, — одобряет Миша. — Уже нормально.

— Спасибо за оценку.

Он доедает половину своего блина, потом неожиданно поднимает на меня глаза.

— Пап.

Одно короткое слово входит под ребра и остается там.

Я уже слышал его раньше, но сейчас оно звучит иначе. Без испуга, без проверки, без присутствия чужих людей. Просто на кухне. За завтраком.

— Что?

— Ты теперь всегда будешь с нами завтракать?

Я смотрю на него, потом на Надежду. Она опустила глаза в тарелку, но пальцы на кружке сжались.

— Постараюсь.

Слово вырывается по старой привычке: осторожное, безопасное, не обещающее больше, чем я могу гарантировать.

Миша хмурится.

— Не «постараюсь», а «буду».

Я чувствую, как Надежда замирает напротив. Вспоминаю все обещания, которые уже дал, и то, насколько мало они значили для нее без поступков.

— Буду, — говорю я.

Она медленно поднимает глаза.

Не улыбается. Просто смотрит так, словно проверяет, не исчезну ли я, если она моргнет.

Я не исчезаю.

Сижу напротив нее в помятой рубашке, с вареньем на пальце и понимаю, что готов начинать так каждое утро. Не потому, что это предусмотрено договором. Не потому, что Мише нужен отец. А потому, что мне нужен этот стол, этот мальчик, эта женщина и даже хомяк, который пытается разобрать переноску на запчасти.

Надежда чуть разжимает пальцы на кружке.

Миша доедает блин, ставит тарелку в раковину и убегает в комнату, прихватив переноску.

— Шурик, у нас совещание, — доносится из коридора. — Будем решать, где папа поставит вещи.

Надежда закрывает глаза.

— Он уже распределяет вашу жилплощадь.

— Я заметил.

— Не обольщайтесь. В его комнате свободен только один ящик, и там коллекция камней.

— Начну с малого.

Она снова улыбается, и в этот момент вибрирует мой телефон.

На экране имя Ильи.

Уют отступает не сразу, но плечи привычно напрягаются.

— Да.

— Степан Евгеньевич, совет получил материалы по действиям Корсакова. Их служба внутреннего контроля начала проверку. Мы направили заявление по попытке провести доверенность, вся его команда окончательно исключена из сделки.