Я открываю рот, чтобы возразить, и понимаю, что он прав. Внутри что-то отпускает, я провожу рукой по лицу и чувствую, как дрожат пальцы. Степан медленно складывает перечень документов пополам и кладет на стол. Он не двигается с места, просто ждет моего слова.

Миша поднимается с ковра и уходит в свою комнату. Через несколько секунд оттуда раздается шорох, потом глухой стук, будто на пол упала коробка.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, обернувшись к двери.

— Ищу важное, — доносится приглушенный голос.

— Осторожнее с важным.

— Не волнуйся, оно не бьется.

Он возвращается через минуту, держа перед собой лист бумаги. Внизу нарисован Шурик, похожий на картошку с ушами, почему-то в галстуке. Наверху крупными кривыми буквами выведено: «ДАГАВОР СЕМЬИ».

У меня внутри болезненно сжимается. Я чувствую, как к горлу подступает ком, и делаю глубокий вдох.

— Миша…

— Я сам написал.

— Вижу.

— Тут все просто. Не как у взрослых.

Он кладет лист на стол и разглаживает его ладонью. Степан подходит ближе, заглядывает через плечо.

— Можно ознакомиться?

— Можно. Только менять ничего нельзя.

— Даже если обнаружатся юридические неточности?

— Особенно тогда.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как губы сами собой тянутся в улыбку. Сегодня мне уже не раз казалось, что смеяться я больше не смогу. Миша, как обычно, не согласен с моими выводами.

Он ставит палец под первой строчкой и медленно читает вслух, торжественно выводя каждое слово:

— Мама остается со мной.

Потом переводит палец ниже, под второй пункт.

— Папа тоже остается.

У меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как внутри все замирает, и смотрю на Степана. Он не двигается, только чуть сжимает челюсть.

Третий пункт Миша читает уже увереннее, набрав воздуха:

— Если все поссорились, надо помириться.

В комнате становится тихо. Даже Шурик перестает греметь дверцей клетки, будто тоже ждет ответа.

— Вот, — говорит Миша. — Это весь договор.

Степан смотрит на лист. Я вижу, как он перечитывает строчки.

— Кратко.

— Чтобы вы поняли.

— Разумно.

— Надо подписать.

— Миша, — говорю я, чувствуя, как горло сжимается, — такие вещи нельзя решить одной подписью.

Он хмурится, и между бровями появляется та самая складка, которую я так хорошо знаю.

— Почему?

— Потому что взрослые отношения сложнее.

— Вы все специально делаете сложным. — Он смотрит на меня почти с укоризной. — Почему нельзя просто: мама остается, папа остается, все мирятся?

Я молчу. Потому что он задает тот самый вопрос, на который у меня нет простого ответа. Степан смотрит на меня. Я чувствую его взгляд и поднимаю глаза.

— Иногда все и правда сложно, — говорю я.