Крикнуть желалось: «Всегда пожалуйста!», но боялась сорвать голос, и вместо крика неприятно уху пискнуть. А после всех мыслей и вовсе, не было времени, учитель зашагал дальше, как и я, как и все мы.
«А это было просто», слишком просто. Я минутой назад боялась отказа, боялась страшных слов, о которых не знаю, но сейчас же все хорошо! И так приятно…
— Мари, приди в себя, доченька моя, я все понимаю, но веди себя сдержаннее, ты на людях, — шепнув мне на ушко, тётя прижала меня к себе только ближе, к груди.
Мне оставалось недоумевать, с чего подобные слова и вовсе пришли ей в голову? О каком поведении шла речь, если я все время держу себя достойно своего Учителя? Ещё чего, размечталась моя тётя, видимо её глаза уже подводят от старости, только за малышкой Джинкс и может присматривать.
— Вот, молодец, нос торчком, грудь вперёд, попу назад, и вылитая маленькая копия Нилрема, — и вновь меня пытались мокнуть в алый с головой, но я сдержалась, и только спросила:
— А почему «маленькая»? Я старше учителя, и больше…
— Потому что, твой характер не такой как у нашего великого мага. Твое поведение проще и как я скажу только тебе, мне такой нравится больше.
И дальнейший наш путь, проходил более спокойно, а мои, почему-то не в меру пытливые глазки, дядя Роулз такой выдумщик, углядели не так уж и многое. Открытые ларьки, в которых напоказ были развешены туши зверей, их мясо, иногда целую туши могли подцепить за крюк, он так неприятно качался из стороны в сторону. Лавки со временем сменились жилыми домами. Попадались и легкие на показ жители их отпрыски, как бедные, так и богатые, но что самое главное, чем ближе мы приближались к, видимо центру, тем изобильнее становился сам город. Вот уже и стража, с мечами за поясом, не через раз на каждом втором рынке, а в каждым и её было несколько больше. Ну, здесь и сказать было нечего, такие булочные, где на окраинах сыскать сложно, здесь таились в каждой подворотне и за каждым углом. Плавно с этим менялись и запахи, все больше привлекая собой меня и других, но только не учителя. Который так и не съел то пирожено. Укусил раза два, а сейчас мне неприятно, казалось, что, увидев так много булочных, он и вовсе отправит мои старания в мусорку, или и того хуже, отдаст местному гряз… хорошо, не такому уж и грязному, но точно чуждому мне человеку.
Стоило этим мыслям, скользнуть в голове, как привычная лёгкость обрушилась многотонной плитой мне на плечи. Но все быстро решилось, и как мусор ушла только бумажка, в которую завернуто пирожено. От сердца отлегло, вплоть до момента, как мы остановились.