— Да, обязательно пойдем… когда-нибудь.
Грусть родного отца была большой, большей чем маленький я, мог себе представить.
Забылся упомянуть одну вещь, без которой сложно понять, чем занимался отец. Значительная деталь, из которой становилось ясно, зачем мы путешествуем. «Просто так», не было причиной. Вернее, то была веская причина для прошлого меня, пяти лет от роду, просто потому что, не приходилось мне считать тех, с кем мы встречались кем-то важным. Как и с убитым зверем и его мясом. Мне помнились снопы зелёных искр, белые одеяния и прочие атрибуты Целителей, как их называл Отец. Ни одного лица, никогда, я так и не запомнил.
Непонимающий я, реагировал на них слабо и на этом всё. Какая мне разница, когда врач качал головой утверждая: «Ничем не могу помочь». И так раз за разом. Пять лет подряд. Всю свою жизнь я… проигрывал.
С последнего целителя прошёл год. Кажется, столько. Тогда же, привычная для меня сцена приготовления еды закралась в память, как самая приятная.
— Ты сильный, Рутра. Сильный как твой дядя, — почему-то тогда, Отцу было тяжело говорить, он тяжело дышал, говоря мне эти слова. Ничего, что бы заставило меня волноваться о его здоровье, ведь меня больше возмутили слова.
— Но я хочу быть сильным как ты!
— Ха-ха-ха, весь в дядю, весь в Эктора. Не бойся, ты и глазом моргнуть не успеешь, как будешь силён как я, — он прерывался на кашель, и только тогда я заметил то, чего не желал видеть. Тело отца было большим, а он сам напоминал огромного медведя. Его руки толще ствола дерева и ладонями он мог зачерпнуть целое море. Мой отец был большим — великаном! Но великаном смиренным и больным.
— О-отец, что с тобой? Ты болен?! — впервые в жизни я забеспокоился о его здоровье. Поскольку это было впервые, я не представлял, что делать. Куда смотреть, что делать руками и как говорить словами. Все беспокойство было таким четким и буквальным. Его можно было потрогать, что и сделал отец, ущипнув меня за щеку. Я моментально отпрянул от боли, а после слегка недовольно надулся.
Он засмеялся без тени болезни, без хрипоты или боли. Смеялся так, как смеялся всегда.
— Не плачь, сын мой. Ещё рано мне к предкам, они подождут, умеют ждать, — но даже такое притворное, лживое и неуместное сравнение, не сработало на мне. Из глаз выступили первые слезы, а в горле на предсмертной агонии бился огроменный ком. Моя нижняя губа покатилась вниз, а глаза сощурились. — Рутра, помнишь я говорил тебе о твоих глазах?
Выбить из меня слова было невозможно, я слишком сильно поддался настроению плакать.