Он поднял снимок со стола, перевернул его и посмотрел на надпись. Долго, неподвижно. Большой палец едва заметно скользнул по карандашной букве, и мне вдруг показалось, что я подглядываю за очень личной минутой его жизни, не предназначенной для чужих глаз.
— Это её почерк, — сказал он глухо.
— Вы его хорошо знаете?
— Очень хорошо.
— Где это крыльцо? Что это за дом?
— Загородный дом моей семьи. Под Рощино.
— Я хочу туда съездить.
— Нет, — сказала я. — Я её не помню.
— Подумайте ещё.
— Мне нечего думать. Я не помню женщину по имени Софья, не помню этого крыльца, не помню, кто меня фотографировал.
— Вы лжёте так же, как вчера ночью, — тихо сказал он. — Только сейчас вы лжёте самой себе. Это хуже.
— А вы откуда знаете, как я лгу?
— Я смотрю на вас, Полина. Я давно на вас смотрю. — Его пальцы всё ещё лежали над кулоном, и я чувствовала их тепло каждой клеткой. — Когда вы говорите правду, вы смотрите в глаза. Когда врёте, смотрите на мой рот.
Я тут же подняла взгляд выше, и он чуть улыбнулся, медленно, лениво, словно поймал меня на чём-то очень личном.
— Это должно меня успокоить?
— Это должно вас предупредить. — Он говорил негромко, почти нежно, и от этой нежности у меня холодела спина. — Я знаю, как вы держите чашку, когда нервничаете. Знаю, что вы прикусываете губу, когда разбираете чужой почерк. Знаю, что вы плохо спите на новом месте и прошлой ночью дважды подходили к окну.
— Вы следите за моим окном?
— Я смотрю на свой дом, Полина. Вы теперь его часть.
— Мне не нравятся ваши игры, — сказала я.
— Это не игра. Игры заканчиваются. — Он убрал руку и отступил на шаг, и воздух в кабинете снова стал пригодным для дыхания. — Идите ужинать. Список занесёте завтра.
— А если я вспомню?
— Тогда придёте ко мне. В любое время. Даже после полуночи.
— Вы же любите оставаться один после полуночи.
— Для вас я сделаю исключение. — Он сел обратно за стол и придвинул к себе бумаги, словно меня уже не было в комнате. — Я ждал двенадцать лет. Пару ночей я как-нибудь переживу.
— А если я не приду?
— Придёте. Вы уже идёте ко мне, Полина. Просто пока делаете вид, что возвращаетесь в свою комнату.
Я вышла с фотографией в руке и до самой столовой не могла понять, отчего у меня горят щёки: от злости или от этого «я ждал».
Воскресенье началось с грохота. Двое рабочих в синих комбинезонах заносили в библиотеку осушители, Тамара командовала, куда ставить, а Волкова в доме уже не было.
— Уехал в шесть, — сообщила Тамара, когда я спросила. — Вернётся к вечеру.
— Он всегда так рано уезжает?
— Когда не спит, всегда.
— А он не спал?