— Зачем вы мне это говорите? — прошептала я.
— Чтобы вы знали цену этого вечера.
— Я не просила никаких цен.
— Вы никогда ничего не просите, Полина. Это я заметил давно. — Его пальцы всё ещё держали мой подбородок, легко, почти невесомо. — Вы берёте только то, что вам суют в руки силой. Кофе, платья, правила. Даже ужин.
— Я пришла сама.
— Пришли. — Он чуть улыбнулся. — И это пугает меня сильнее любой записки за воротами.
Он отпустил меня и отступил. Сразу стало холодно, словно кто-то распахнул стеклянную дверь в ночной сад.
— Идите спать, — сказал он. — Пока я ещё помню, что обещал.
Я ушла. Поднялась к себе, заперла дверь и долго стояла, прислонившись к ней спиной, и прислушивалась, не раздадутся ли в коридоре шаги. Они раздались только под утро. Тихие, медленные. Остановились у моей двери и замерли надолго.
Я лежала, не шевелясь, и слушала, как он стоит там. Как он дышит. И уснула под звук его дыхания за дверью.
В воскресенье он не вышел к завтраку. И к обеду тоже. Тамара носила наверх подносы и возвращала их почти нетронутыми.
— Он заболел? — спросила я, когда она в третий раз прошла мимо библиотеки с полной тарелкой.
— Спина, — коротко сказала Тамара.
— Что со спиной?
— Старая травма. Каждую осень, как только начинаются дожди. — Она поставила поднос на столик у двери и устало потёрла переносицу. — Третью ночь не спит. Таблетки не пьёт, врача не зовёт. Говорит, само пройдёт.
— А проходит?
— К декабрю. Если он к тому времени не свалится.
— Почему не пьёт таблетки?
— От них он спит. Глубоко, как убитый. — Тамара посмотрела на меня. — Он не любит спать глубоко, Полина. Ему тогда снится одно и то же.
Я вспомнила его голос в кабинете: «Я двенадцать лет просыпаюсь от одного и того же сна».
— Ему можно помочь?
— Можно. Только он не позволит.
— А вам?
— Мне он позволял один раз. Восемь лет назад, когда упал прямо в холле. — Она подняла поднос. — Больше не позволял.
— А если попробую я?
Тамара остановилась в дверях и посмотрела на меня через плечо, долго, оценивающе.
— Вы? — переспросила она.
— Я.
— Он вас выгонит.
— Пусть попробует. Он же не может встать.
Тамара вдруг усмехнулась, коротко, одними губами, и покачала головой.
— Вы или очень смелая, Полина, или очень глупая.
— А разница есть?
— В этом доме нет, — сказала она и ушла.
Ночью я проснулась от звона разбитого стекла.
Звук шёл снизу, из центральной части дома. Я накинула кофту и, не думая про полночь, про правила, про камеры, сбежала по лестнице. Дверь кабинета была приоткрыта, внутри горела настольная лампа.
Он сидел на полу, привалившись спиной к столу. Рядом валялся разбитый стакан, коньяк растёкся по паркету тёмной лужей. Лицо у него было серым, мокрым от пота, губы плотно сжаты. Одна рука упиралась в пол, другая вцепилась в край стола так, что пальцы побелели.