Я подошла к кораблю. Надела перчатки, достала из рюкзака скальпель, пинцет, фонарик. Руки сами вспомнили, что делать.
— Можно? — спросила я.
— Это твоё решение, Полина. — Он подошёл ближе и остановился в шаге от стола. — Она стояла вот здесь, на этом месте. В красном платье, с бокалом. Сказала: «Держи, капитан. Раз ты не строишь корабли, хоть командуй этим». Я поцеловал её в висок, а она засмеялась и сказала, что я колючий.
Я осмотрела корпус. Борта, палубу, рубку, трюмные люки. Корпус был цельным, гладким, лакированным. Только в одном месте, у самой кормы, под капитанской рубкой, лак лёг чуть иначе. Тоньше. Неровнее. Словно его наносили позже, другой рукой, торопясь.
Он не шевельнулся. Сидел в кресле, сцепив пальцы, и смотрел на лист в моей руке так, словно я держала нож у его горла.
— Покажи, — сказал он наконец.
Я протянула ему поручение. Он взял его осторожно, за край, поднёс к свету. Долго смотрел на подпись. На дату. На сумму.
— Март, — сказал он глухо. — За год до пожара. Весна, когда отец лежал в клинике.
— Это ты?
— Это я. Моя рука.
— Ты обещал мне правду, Артём. Всю, до последней буквы.
— Обещал.
— Это тоже правда? Этого ты мне тоже не говорил?
— Этой правды я сам не знал, Полина. До этой минуты.
— Ты знал? — Я сделала шаг назад, к окну. — Ты знал, Артём? Про кипрские счета? Про двести сорок миллионов?
— Нет.
— Как ты мог не знать, если подписывал?
Он поднял на меня глаза, и в них было что-то такое, отчего мне захотелось сесть.
— В феврале того года отцу удаляли желчный пузырь, — сказал он медленно, глядя мимо меня, на мокрые крыши за окном. — Операция, осложнения, он месяц пролежал в клинике. Меня назначили исполняющим обязанности. Мне было двадцать четыре, Полина. Я только закончил финансовый, полгода работал в компании.
— И?
— И каждую пятницу ко мне в кабинет приходила его секретарша с пачкой бумаг. Платёжки, договоры, акты. Сто, двести листов. Отец звонил из клиники и говорил: «Тёма, это текучка, всё согласовано, подписывай, не задерживай людей». — Он сглотнул. — Я подписывал. Пачкой. Не читая. Я верил ему.
— Двести листов в неделю, не читая?
— Я был мальчишкой, мечтавшим строить корабли. — Он горько усмехнулся. — Мне казалось, это и есть взрослая жизнь. Подписывать то, что даёт отец, и не задавать вопросов.
Я смотрела на него и не знала, верить или нет. Лицо у него было серым, измученным, и в нём не было ни капли лжи. Но я уже столько раз ошибалась в этом лице.
— Когда ты понял? — спросила я.
— Сейчас. — Он положил лист на колено. — Вот сейчас, когда ты показала. Я помню эту платёжку. Помню, как подписывал её. Помню, что секретарша сказала: «Это поставщику топлива, Артём Борисович, аванс». Я даже не посмотрел, куда уходят деньги.