— Спасибо вам, Николай Петрович, — сказал Артём хрипло, и я услышала, как у него дрогнул голос на последнем слове.
Тамара сидела на скамейке у оранжереи, закутанная в серое одеяло, с кислородной маской в руках. Лицо у неё было в копоти.
Артём бросился к ней. Опустился на колени прямо в снег, схватил её руки. Потом, не оборачиваясь, стянул с себя пальто и бросил мне.
— Надень. Замёрзнешь.
— А ты?
— Мне сейчас жарко, — сказал он, глядя на огонь.
Он снова повернулся к ней.
— Тамара.
— Живая я, сынок, живая. — Она закашлялась, долго, надсадно. — Не смотри на меня так.
— Ты зачем там спала?
— Затем, что ты не спал.
— Сейчас же в больницу. Павел отвезёт.
— Сначала посижу. Подышу. — Она подняла на меня глаза поверх его плеча. — Полина. Вы приехали.
— Приехала. — Я села рядом с ней на скамейку. — Что случилось?
— Проснулась от дыма. Снизу, из-под пола, из котельной. — Тамара снова закашлялась. — Как тогда, говорят, в Рощино. Из подвала. Я кричать, охрану звать. Пока выбежали, пол в библиотеке уже горел. Стеллажи занялись, как солома. Старое дерево, сухое. Мы же сами его сушили.
Мы же сами его сушили. Осушители, шесть штук. Я сушила эту библиотеку две недели, чтобы спасти бумагу.
— Это я, — сказала я, и голос у меня задрожал. — Это я её высушила. Если бы она стояла сырая…
Я встала со скамейки. Ноги подгибались, пальто Артёма сползало с плеч, снег хрустел под ботинками. Я шла к нему через двор, между пожарными рукавами, и он обернулся на звук шагов.
— Что она тебе дарила? — спросила я, остановившись перед ним. — Последнее. Перед пожаром.
Он смотрел на меня так, словно не понимал вопроса.
— Что?
— Подарки, Артём. Что она тебе дарила той осенью? Вспомни. Всё.
— Полина, сейчас…
— Вспомни. Это важно, Артём. Это важнее всего, что сейчас горит.
Он медленно провёл ладонью по лицу, размазывая сажу.
— Часы на годовщину. Книгу Грина, «Бегущая по волнам», с подписью. — Он нахмурился. — На день рождения, в сентябре, модель корабля. «Крузенштерн». Большая, деревянная, ручной работы. Она нашла мастера в Кронштадте, заказала. Смеялась: раз ты не строишь настоящие, держи хоть этот.
— Где он сейчас? Этот корабль?
— В моей квартире в городе. На Мойке. — Он смотрел на меня всё внимательнее. — Почему ты спрашиваешь?
— Тамара вспомнила. Софья сказала ей в тот вечер: «Вторая копия у человека, кому я доверяю больше всех на свете. Он сам об этом даже не знает».
Он застыл.
— У меня, — сказал он медленно.
— У тебя.
— Корабль, — прошептал он. — Она две недели не давала мне его трогать. Говорила, клей не высох, мачты отвалятся.