— Ты ему позвонила, — сказал он.
— Позвонила.
— Ты его любишь?
— Пап.
— Я спрашиваю, потому что сам когда-то любил. Твою мать. — Он смотрел на свои обожжённые пальцы. — Софья мне однажды сказала: «Дима, ты всю жизнь боишься. Перестань, иначе страх заберёт у тебя всё». Я не перестал. Он и забрал. — Отец поднял на меня глаза. — Ты хоть не бойся, Поль. Хоть ты.
Я поставила тарелку в сушилку и ничего не ответила.
В пятницу утром я выглянула в окно и увидела, как со двора выезжает серая машина, стоявшая у соседнего подъезда с самого моего приезда. Я её даже не замечала раньше. Через час позвонил Павел.
— Наших людей с Обводного я снял, — сказал он. — Наблюдение за вами прекращено. Полностью. Его распоряжение.
— Полностью?
— Полностью. Никого у подъезда, никого у мастерской. Ваш телефон, если вам интересно, мы тоже больше не видим. — Павел помолчал. — Он попросил передать: если вам понадобится помощь, звоните мне. Ему звонить не обязательно.
— Как он?
Павел ответил не сразу.
— Плохо, Полина Дмитриевна. Его отец начал войну. Со вчерашнего дня два банка требуют досрочно вернуть кредиты компании. Шестаков собрал троих партнёров и выходит из совместных проектов. В понедельник совет директоров, Борис Петрович созывает. Хочет убрать его с поста.
— Он может?
— У него тридцать процентов акций и половина совета, купленная ещё двадцать лет назад. — Павел вздохнул. — Может.
— А библиотека?
— Шестеро охранников. Лестницу заколотили. Тамара спит в кресле у камина, отказалась уходить. — Он помолчал. — Он сам ночует в кабинете. Не спит. Сидит и смотрит на стену.
В субботу вечером он позвонил сам.
— Можно мне приехать? — спросил он, не здороваясь. — Скажешь «нет», не приеду. Мне нужно отдать тебе бумаги. Павел может привезти, если хочешь.
Я долго молчала. Отец ушёл ночевать к Максиму, квартира была пустой и холодной, батареи жарили, окна не закрывались до конца.
— Приезжай, — сказала я.
Он позвонил в дверь через сорок минут. Не постучал, не открыл своим ключом, хотя ключ у него наверняка был. Позвонил, как звонят чужие люди, и стоял на площадке, пока я открывала.
Он показался мне меньше. Тот же рост, то же чёрное пальто, но плечи опущены, а лицо осунулось так, словно он не ел все эти дни. В руке у него была тонкая кожаная папка.
— Можно войти?
— Тамара, — сказала я. — Где Тамара?
Он уже набирал номер. Приложил телефон к уху, и я видела, как ходят желваки у него на скулах, пока шли гудки.
— Паша. — Голос у него был совершенно спокойным, страшно спокойным. — Тамара где? Живая? — Пауза. — Хорошо. Еду.
Он встал так резко, что табуретка опрокинулась. Чашка с недопитым чаем качнулась, и он поймал её, не глядя, той же рукой, какой когда-то поймал мамин слоник.