— Папа.
Тишина. Долгая, тяжёлая.
— Поля, — сказал он наконец, и голос у него дрогнул. — Поленька. Ты где? Ты у него? Он тебя…
— Я у него. Со мной всё хорошо.
— Он тебя трогает? Поль, он тебя…
— Это не твоё дело, пап.
— Значит, трогает. — Отец застонал в трубку, глухо, как от зубной боли. — Господи. Я же писал тебе. Я же написал: не верь ему.
— Ты много чего написал. Ты не написал главного.
— Поль, я…
— Папа, послушай меня. — Я села на холодный подоконник, прижалась лбом к стеклу. — Я знаю про Рощино. Знаю, что ты возил туда Софью Ланскую в ту ночь. Знаю, что ты увёз меня оттуда, когда дом уже горел. Я была там, пап. На лестнице. Я помню.
В трубке что-то глухо стукнуло, словно он уронил телефон или ударил ладонью по столу.
— Ты помнишь, — сказал он сдавленно.
— Помню. Дым. Мокрые перила. Её голос. Она дала мне кулон. Ты двенадцать лет пытался его у меня забрать.
— Поля…
— Ты хочешь знать, где кулон, пап? — спросила я. — Он у меня. Я его открыла.
Тишина в трубке стала мёртвой.
— Ты… что?
— Открыла. Сегодня ночью. Сама.
— Что там? — Голос у него сорвался на шёпот. — Поля, что там внутри?
— Не скажу.
— Поленька, послушай меня. Ни одной живой душе. Слышишь? Ни ему, ни Максиму, ни мне даже. Они за этим двенадцать лет охотятся. Если узнают, что ты открыла, они тебя…
— Кто «они», пап?
Он не ответил.
— Расскажи мне. Всё. Сейчас.
— Не по телефону, Поль. Такое по телефону не рассказывают.
— По телефону, пап. Ты сбежал от меня ночью, оставив записку на сахарнице. Ты прислал ко мне чужого человека с запиской через забор. Ты боишься приехать. Тогда говори по телефону.
Он молчал так долго, что я проверила, не прервалась ли связь. Потом услышала, как он тяжело, с хрипом, вдохнул.
— Я работал на Бориса Волкова семь лет, — сказал он медленно. — Водителем. Возил его, его жену, пока она была жива, его сына. Потом стал возить сотрудников. Её тоже. Софью. Она была хорошая, Поль. Весёлая. Тебя любила. Брала с собой, когда мне не с кем было тебя оставить.
— Почему она меня так любила, пап? Почему именно меня?
Он помолчал.
— Она знала твою маму, — сказал он неохотно. — Давно, ещё до меня. Они росли в одном дворе на Петроградской. Твоя мама была старше на шесть лет, водила её в школу за руку. Софья тебя увидела и узнала сразу. Сказала: «У неё Олины глаза, Дима».
Я опустила телефон и долго сидела на подоконнике, не чувствуя холода. Отец что-то ещё говорил, звал меня, просил не делать глупостей, потом связь оборвалась, и я даже не заметила, кто из нас нажал отбой.
«Артём тоже был в доме в ту ночь».
Он вернулся в шесть. Я услышала, как зашуршали шины по гравию, как хлопнула дверь, как Ирина что-то сказала ему в холле. Его шаги, медленные, тяжёлые, пересекли холл и остановились у дверей библиотеки.