Я сидела за столом в своём рабочем кабинете, при открытой двери. Гроссбухи Тамара вернула на полку, ниша закрылась, и стеллаж «Б» выглядел так же, как вчера. Только я знала, что он теперь пустой.
— Ты сидишь в темноте, — сказал он с порога.
— Мне так удобнее.
Он щёлкнул выключателем. Свет ударил в глаза, и я зажмурилась, а когда открыла глаза, он стоял у стола, в расстёгнутом пальто, с покрасневшими от мороза щеками, и смотрел на меня.
— Ты плакала, — сказал он.
— Нет.
— Ты сидишь здесь с обеда. Ирина звонила мне, сказала, ты не ела.
— Ирина тоже за мной следит?
— В этом доме все за тобой следят, Полина. Только по-разному. Ирина хотя бы кормит.
— Я звонила отцу. Сегодня днём, пока тебя не было.
Он замер. Лицо его не изменилось, только пальцы, лежавшие на краю стола, медленно сжались.
— И что он сказал?
— Многое. — Я встала. Мне нужно было стоять, когда я это скажу. — Он сказал, что возил её в Рощино по приказу твоего отца. Что забрал из её багажника коробки с бумагами и отвёз Борису на заправку. Что вернулся за мной, а дом уже горел.
— Я знаю это.
— Ты знаешь?
— Я догадывался. Последние годы. — Он смотрел на меня, не отводя глаз. — Что ещё он сказал?
— Что у ворот стояла твоя машина. С открытой дверью. Что ты был в доме раньше него.
Тишина. Долгая, тяжёлая, звенящая. Он стоял неподвижно, и я видела, как медленно, очень медленно бледнеет его лицо.
— Это правда? — спросила я.
— Да.
Одно слово. Короткое, глухое, и мне показалось, что пол под ногами качнулся.
— Ты был там, — сказала я. — Ты был в доме, когда она горела.
— Я был там.
— И молчал, когда я рассказывала тебе про мокрые перила. Ты стоял у камина и слушал.
— Слушал. Каждое слово. — Голос у него стал совсем тихим. — Ты описывала лестницу, Полина. По ней я поднимался за несколько минут до тебя.
— И ты двенадцать лет искал виноватого. Ты разорил моего отца, следил за мной, держал меня здесь, разглядывал под лупой каждого, кто подходил ко мне. И ни разу не сказал, что сам был там.
— Ни разу.
— Почему?
— Потому что мне было стыдно.
— Стыдно? Чего?
— Того, что я выжил, — сказал он глухо. — Того, что я стоял в том доме и не смог дойти до её двери. Того, что меня вынесли оттуда живым, а её нет.
— Кто тебя вынес?
— Не знаю. Я очнулся на мокрой траве у ворот. — Он помолчал. — Двенадцать лет не знаю.
— Что ты сделал той ночью, Артём? — Голос у меня сорвался.
— Я опоздал.
— Это ты уже говорил. Что ты сделал?
— Я приехал после её звонка. Гнал из Петербурга, сто восемьдесят по Приморскому. Когда я подъехал, свет горел только на первом этаже. Я вошёл. — Он остановился. Сглотнул. — Полина, я не могу сейчас.