— Мне жаль.
— Не надо. — Он смотрел на чемодан. — Куда ты едешь?
— Домой. На Обводный. К своим батареям и маминому слонику.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Полина, это опасно. — Он сделал шаг ко мне. — Отец знает, что у нас кассета. Его люди сегодня ночью сожгли тридцать лет архива. Ты думаешь, он остановится перед тобой?
— Я не знаю, остановится ли он. — Я встала. — Я знаю, что больше не могу жить в этом доме.
— Почему?
— Потому что здесь всё решаешь ты. Где я сплю, что я ем, с кем разговариваю, куда иду. Что я надену, сколько у меня пульс, кто ко мне подходит. — Я посмотрела ему в глаза. — Ты разорил моего отца. Ты десять лет следил за мной. Ты рассказал Борису о Софье. И даже сейчас, после всего, ты ночью уехал один, потому что так решил.
— Я хотел спасти бумаги.
— Я знаю. Ты всегда хочешь как лучше. Она тоже это писала.
Он вздрогнул так, словно я его ударила.
— Я хочу расторгнуть договор, — сказала я. — Сегодня. Сейчас. Ты говорил, бумага о списании долга лежит у тебя в столе с первого дня. Отдай её мне.
— Полина…
— Ты обещал. В ночь приёма. «Я могу вернуть тебе свободу. Прямо сейчас».
— Я помню, что обещал. — Он не двигался с места, только руки у него сжались. — Останься до конца недели. Пока я не разберусь с отцом. Пока не станет безопасно. Потом уезжай куда хочешь. Я сам тебя отвезу.
— Нет, — сказала я.
Отец смотрел на меня через опущенное стекло, и рука его так и висела в воздухе, протянутая ко мне.
— Поля…
— Нет, папа. Я ничего тебе не отдам. Пусть Борис даже не надеется, пап. Слышишь?
— Ты не понимаешь, с кем связалась.
— Понимаю. Теперь понимаю. — Я открыла дверь и вышла на обочину, в снег. — Я поеду с тобой. На твоей машине. И ты мне всё расскажешь по дороге.
Павел тоже вышел. Встал у капота, сунув руки в карманы, и посмотрел на отца долгим, ничего не выражающим взглядом.
— Полина Дмитриевна, — сказал он. — Я поеду следом.
— Не надо.
— Он мне не велел. Я сам так решил. — Павел пожал плечами. — Можете считать это личной инициативой.
Отец смотрел на Павла поверх крыши машины.
— Корнеев, — сказал он. — Это ты меня в Пскове искал.
— Искал, — спокойно согласился Павел. — Не нашёл. Вы хорошо прячетесь, Дмитрий Андреевич.
— Двенадцать лет тренировки, — сказал отец и криво усмехнулся.
Отец сел за руль «Нивы». Я забралась на пассажирское сиденье, продавленное, пахнущее бензином и табаком. Павел переложил мой чемодан к нам в багажник и вернулся к своей машине. Мы тронулись. В зеркале я видела, как чёрный внедорожник выруливает следом, держась метрах в ста.
Отец вёл молча. Руки на руле дрожали.
— Где Сергеич? — спросила я.