— Это оставит след. — Артём поднялся с кровати, и я почувствовала, как его пальцы выскальзывают из моих. — Иди. Я спущусь через пять минут.
Павел вышел. Артём стоял посреди комнаты Софьи, босой, в мятой рубашке, и смотрел в тёмное окно. Я видела его отражение: бледное лицо, сжатые губы, руки, сжатые в кулаки.
— Что ты будешь делать, если застанешь там своего отца? — спросила я.
— Не знаю. — Он смотрел в окно. — Правда не знаю, Полина. Я двенадцать лет мечтал найти виноватого. Нашёл. И не знаю, что с ним делать.
— Ты поедешь туда?
— Да.
— Ночью. Один. К людям твоего отца.
— Не один. С Павлом.
— Артём.
— Он сжёг её, Полина. — Он не обернулся. — Двенадцать лет назад он сжёг её заживо, а сегодня жжёт бумаги, где написано, за что. Я двенадцать лет обедал с ним по воскресеньям. Целовал его в щёку на Рождество. Я не стану сидеть здесь, пока он заметает за собой пепел.
— Ты опять решаешь сам.
Он медленно повернулся ко мне.
— Что?
— Ты опять решаешь сам. Как тогда, во вторник. Ты пошёл к отцу один, ничего ей не сказав, потому что был уверен, что справишься. — Я встала. — Сейчас ты снова идёшь один. Ты не спросил меня. Ты не спросил Павла, юристов, никого. Ты просто решил.
Он смотрел на меня, и в лице у него что-то дрогнуло.
— Это мой отец, — сказал он тихо.
— Это моя жизнь. Её кулон. Мой отец, мой брат, моя семья, разорённая тобой. — Голос у меня сорвался. — Это и моё тоже, Артём. А ты опять решаешь за всех.
Он молчал долго. Потом подошёл, взял моё лицо в ладони, и пальцы у него были ледяными.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он хрипло. — Скажи. Я сделаю.
— Не знаю. — Я закрыла глаза. — Я не знаю, Артём. Езжай. Делай, что считаешь нужным.
Он постоял так ещё секунду. Потом поцеловал меня в лоб, коротко, жёстко, и вышел.
Он вернулся в шесть утра. Я слышала, как машина въезжает в ворота, как хлопают двери, как Павел что-то тихо говорит в холле. Я не спала. Я сидела в своей комнате у окна, одетая, с собранным чемоданом у ног.
Когда он постучал, я сказала: «Войди».
Он вошёл и остановился на пороге. Посмотрел на меня, на чемодан, на рюкзак на кровати, на пустую полку, где ещё вчера стояли мои книги. Лицо у него было серым, под глазами чёрные круги, на скуле ссадина.
— Что это? — спросил он.
— Я уезжаю.
Он молчал. Я видела, как медленно, очень медленно до него доходит смысл этих слов.
— Что с хранилищем? — спросила я.
— Не успели, — сказал он, и голос у него был ровным, мёртвым, совсем чужим. — Три машины ушли до нашего приезда. Охрана хранилища нас даже на территорию не пустила. Павел подрался с начальником смены. Я тоже. — Он коснулся ссадины на скуле. — Бумаги вывезли. Куда, не знаем. Скорее всего, уже ничего нет.