Через пять минут он стоял в дверях моего кабинета, привалившись плечом к косяку.
— Умница, — сказал он.
— Не называйте меня так.
— Почему? Вы написали в шесть сорок пять. Раньше, на всякий случай. Чтобы я не пришёл в семь.
— Я написала, потому что так требуют ваши правила.
— Вы написали, потому что испугались, что я приду. — Он чуть улыбнулся. — А ещё немного потому, что хотели, чтобы я пришёл. Иначе написали бы в шесть пятьдесят девять.
— У вас мания величия.
— У меня бессонница, Полина. Она делает людей очень внимательными. — Он посмотрел на разложенные по столу накладные. — Как третья коробка?
— Скучно. Топливо, шины, штрафы за простой.
— Хорошо. Скучно сейчас лучше всего.
Он ушёл, не дожидаясь ответа, и я ещё долго сидела, уставившись в одну строчку, и не могла её прочитать.
После обеда выглянуло солнце. Неяркое, ноябрьское почти, оно залило сад жидким золотом, и мне до слёз захотелось на воздух. Я накинула куртку и написала: «Иду в сад. Полчаса».
«Только сад. Не дальше ворот».
«Я помню».
«Я знаю, что вы помните. Я хочу, чтобы вы послушались».
Я убрала телефон в карман и не ответила. Через секунду он завибрировал снова: «Молчание я тоже умею читать, Полина».
Сад оказался огромным и запущенным, с дорожками, засыпанными листьями, старыми яблонями и чашей пересохшего фонтана. Я дошла до кованой ограды и остановилась в начале аллеи, ведущей к воротам. Отсюда была видна дорога, пустая, мокрая, и сосны на другой её стороне.
— Полина Дмитриевна!
Я вздрогнула. У ворот, по ту сторону решётки, стоял мужчина. Немолодой, в потёртой куртке, в вязаной шапке, с небритыми щеками. Он держался за прутья обеими руками и смотрел на меня так, словно ждал здесь давно.
— Вы ко мне? — спросила я, не подходя.
— К вам. Вы ведь Полина? Дочка Димы Сафонова?
У меня сжалось сердце.
— Вы знаете моего отца?
— Знаю. Подойдите, пожалуйста. Мне нельзя долго, тут камеры.
— Кто закрыл дверь? — прочитала я вслух и подняла на него глаза. — Какую дверь, Артём Борисович?
Он молчал. Лицо у него стало белым, неподвижным, и только ноздри чуть раздувались, словно ему не хватало воздуха.
— Павел, — сказал он, не отводя от меня взгляда. — Иди в дом. Найди мне этого Сергеича. Сегодня.
— Понял.
— Вы его знаете? — спросила я. — Этого человека?
— Нет. Зато он знает меня, раз побледнел, едва увидел. Это хуже.
Павел ушёл по аллее, не оглядываясь. Мы остались вдвоём у ворот, и ветер с залива трепал его рубашку, и он, кажется, совсем не чувствовал холода.
— Пойдёмте в дом, — сказал он.
— Сначала ответьте.
— Не здесь. Здесь камеры, здесь охрана, здесь дорога. Я не стану говорить о ней посреди сада.