Я не помню, как оказалась у двери своей комнаты, босиком, в длинной футболке, с ладонью на холодной латунной ручке. Помню только, что сердце колотилось где-то в горле, а в голове звучал ровный голос Тамары: после полуночи по дому ходить не принято.
Я приоткрыла дверь.
Коридор тонул в темноте, и лишь в самом конце, слева, на ковровую дорожку падала узкая полоса жёлтого света. Дубовая дверь западного крыла стояла открытой.
Я шла медленно, прижимаясь плечом к стене, и считала шаги, словно это могло меня защитить. Ковёр глушил звук. Из-за двери тянуло холодом нежилых комнат, пылью и слабым, едва уловимым запахом духов, сладких, цветочных, старомодных. Ещё несколько шагов, и я увижу…
— Вы плохо слушали Тамару.
Голос прозвучал за моей спиной так близко, что я дёрнулась и ударилась локтем о стену. Чужая рука поймала моё запястье, развернула меня, и я оказалась прижатой лопатками к холодной стене коридора.
Волков стоял надо мной. Свет из-за двери падал на половину его лица, оставляя вторую в тени. Галстука на нём уже не было, ворот рубашки расстёгнут, рукава закатаны до локтей.
— Я слышала шаги, — выдохнула я.
— Слышали. И решили проверить.
— Я решила, что в дом кто-то вошёл.
— В дом вошёл я. Это мой дом.
— Вы сказали, что вернётесь поздно.
— Сейчас поздно, Полина. Половина первого. — Он не отпускал моё запястье, держал его легко, двумя пальцами, но я не могла пошевелиться. — Куда вы шли?
— Никуда.
— Вы шли туда. — Он чуть повёл подбородком в сторону открытой двери. — Вам сказали, что туда нельзя, и вы пошли туда в первую же ночь.
— Мне сказали, что нельзя, и никто не объяснил почему.
— Вам и не должны ничего объяснять.
— Тогда не удивляйтесь, что я хожу и ищу объяснения сама.
Он наклонился ниже. От него пахло холодным воздухом, коньяком и дымом, горьким, древесным, словно он долго стоял у открытого камина. Я чувствовала его дыхание на своём виске и тепло его тела, слишком близкого, слишком большого для этого узкого простенка.
— Вы дрожите, — сказал он тихо.
— Здесь холодно.
— Здесь тепло. Это вы стоите босиком на полу после полуночи в чужом доме перед дверью, запретной для вас с первой минуты. — Он помолчал. — Знаете, что делают в таких домах с любопытными гостьями?
— Отправляют их спать?
— Иногда.
— А в остальных случаях?
Он не ответил. Его большой палец медленно сдвинулся по внутренней стороне моего запястья, туда, где под кожей бился пульс, и остановился. Я поняла, что он считает удары. Поняла, что он знает, как часто бьётся моё сердце, и ненавидела себя за то, что не могу его успокоить.