Он посмотрел на снимок. Лицо его не изменилось, но пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались.
— Павел, оставь нас.
— Артём Борисович…
— Оставь.
Павел вышел, и проходя мимо, коротко, почти сочувственно взглянул на меня. Дверь за ним закрылась.
— Это я, — сказала я. — Мне тринадцать лет. Это мой дождевик, его купил отец. Это мой кулон. Почему в архиве вашей компании, между накладными и квитанциями, лежит моя детская фотография?
— Сядьте.
— Не сяду.
— Полина, сядьте, пожалуйста. Разговор будет длинным.
— Тогда пусть он будет длинным, а я постою.
Он вздохнул, откинулся в кресле и какое-то время смотрел на меня снизу вверх, словно взвешивал что-то.
— Эта фотография принадлежала Софье Ланской.
— Кому?
— Софье Ланской. — Он произнёс имя медленно, раздельно, и я заметила, как у него на секунду дрогнул голос на первом слоге, хотя лицо оставалось неподвижным. — Она работала в компании моего отца финансовым аналитиком. Её бумаги после смерти сложили в коробки вместе с остальной перепиской. Я думал, фотографию забрали оттуда раньше.
— После смерти?
— Она погибла двенадцать лет назад.
Имя ничего мне не говорило. Только в груди появилось странное, необъяснимое ощущение, слабое и холодное, словно где-то в глубине тронули давно онемевшую струну. Я тряхнула головой.
— Я не знаю никакой Софьи Ланской.
— Я понимаю.
— Сколько ей было?
— Двадцать девять.
— Она была красивой?
Он посмотрел на меня так, словно я спросила что-то неприличное.
— Зачем вам это?
— Хочу понять, почему вы произносите её имя так, словно оно режет вам язык.
— Вам кажется.
— Мне не кажется. Я двенадцать лет читаю чужие письма, Артём Борисович. Я знаю, как люди пишут имена тех, кого любили. Буквы становятся медленнее, нажим сильнее. Вы говорите так же.
Он ничего не ответил, только посмотрел на меня тяжело и пристально, и я поняла, что попала туда, куда не стоило.
— Вернёмся к фотографии, — сказала я, пока он не опомнился. — Вы сказали, что понимаете. Вы не понимаете. Я никогда в жизни не слышала этого имени. Почему у неё была моя фотография?
— Она любила фотографировать.
— Детей с чужих крылец?
— Детей своих знакомых.
— Она знала моего отца?
Он помолчал.
— Знала.
— Откуда?
— Ваш отец работал водителем у моего отца. Он возил сотрудников, в том числе и её.
— А я? Я тоже была знакома с ней?
— Вы должны знать это лучше меня.
— Я не знаю! — Голос сорвался, и я сама испугалась его звука в этой тяжёлой, обитой деревом комнате. Я заставила себя говорить тише. — Я не знаю, Артём Борисович. Я помню этот дождевик, я помню Сенной рынок, я помню, как он порвался на локте. Но я не помню этого крыльца и этого дома. И я не помню женщину, подписавшую фотографию моим домашним именем.