Он сидел в кресле у камина в библиотеке. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны, в руке пустой стакан. Огонь освещал его лицо снизу, резко, неровно, и тени под глазами казались чёрными. На полу возле кресла лежала раскрытая папка с бумагами.
Он поднял голову и увидел меня в дверях.
— Полина.
— У вас горит камин, — сказала я глупо.
— Горит. — Он поставил стакан на пол. — Уже третий час ночи.
— Я знаю.
— Вы нарушаете правило.
— Вы сами сказали: приходите в любое время. Даже после полуночи.
— Сказал. — Он чуть прищурился. — Не думал, что вы поверите мне так скоро.
— Что вы читаете в третьем часу ночи?
— Старые счета. — Он кивнул на папку у кресла. — Ищу в них то, чего там нет. Двенадцать лет ищу.
— А что случилось у вас? Вы тоже не спите.
— Я давно не сплю по ночам, Полина. Ночью этот дом становится честнее. — Он помолчал. — А что случилось у вас?
— Ничего.
— Вы плакали.
— Я спала.
— Во сне тоже плачут. — Он поднялся и медленно пошёл ко мне через библиотеку, и я отступила, пока лопатки не упёрлись в дверной косяк. Он остановился в шаге. — Вы дрожите. Опять.
— Здесь пахнет дымом.
Он посмотрел на камин, потом снова на меня, и что-то в его лице изменилось. Стало острым, сосредоточенным, почти хищным.
— Вам приснился дым?
— Откуда вы знаете?
— Зачем? — Я выдернула руку из его пальцев и прижала её к груди, поверх пледа. — Зачем ему врать вам? О таком?
— Это я и собираюсь выяснить.
— Как?
— Не ваша забота.
— Это касается меня.
— Всё, что касается вас, теперь касается меня. Привыкайте.
— Это мой отец!
— Это человек, двенадцать лет прятавший от вас ту ночь, — сказал Волков, и голос у него снова стал ровным, холодным, деловым, словно кто-то повернул внутри него выключатель. — Идите спать, Полина. На сегодня вы вспомнили достаточно.
— А если я не хочу спать?
— Тогда я отнесу вас наверх сам. И поверьте, после этого спать вам захочется меньше всего.
Я ушла. Он проводил меня взглядом до самой лестницы, и я чувствовала этот взгляд затылком, лопатками, сквозь плед.
В понедельник он уехал до рассвета и не вернулся ни к обеду, ни к ужину. Во вторник тоже. Тамара говорила, что у хозяина дела в Петербурге, Павел не появлялся вовсе, и опустевший дом затих, как музей в выходной. Я работала. Разбирала коробки, описывала накладные, сушила библиотеку и каждый вечер оставляла список на его столе. Утром список исчезал.
В понедельник поздно вечером пришло сообщение с незнакомого номера: «Влажность?» Я ответила: «Пятьдесят восемь». Через минуту пришло: «Хорошо. Спите». Я долго смотрела на экран, потом сохранила номер под буквой «В» и разозлилась на себя за то, что сохранила.