— Полина Дмитриевна. — Голос был низким, спокойным, с паузой перед главным. — Добрый вечер.
Я отложила пинцет.
— Борис Петрович.
— Вы узнали меня. Приятно. — Он помолчал. — Я хотел спросить. Как вы спите?
Месяц назад от этих слов у меня похолодела бы спина. Сейчас я смотрела на разложенные на столе письма, на её почерк, на мелкие красные пометки на полях, и мне было просто очень спокойно.
— Отлично, Борис Петрович, — сказала я. — Крепко. А вы?
На том конце стало тихо.
— Всего доброго, — сказала я и нажала отбой.
Руки у меня дрожали только минуту. Потом перестали.
В субботу я села на электричку до Выборга. Взяла такси на вокзале, назвала адрес, и водитель посмотрел на меня в зеркало с любопытством.
— Это где горело? Про дом в новостях показывали.
— Да.
— А вы кто им будете?
— Не трогай, — сказала я, не поднимая головы. — Клей ещё сырой.
Артём отдёрнул руку от стола и спрятал её за спину, как мальчишка, пойманный у банки с вареньем.
— Я только посмотреть.
— Смотреть можно глазами.
— Глазами я смотрю на тебя уже полчаса. — Он присел на подоконник, загородив мне северный свет, и сразу отодвинулся, вспомнив. — Прости. Свет.
— Свет, — согласилась я. — И ты рано. Мы договаривались на восемь.
— Я сидел в машине у подъезда с шести. — Он поймал мой взгляд и поднял ладони. — В машине, Полина. Читал Грина. Почти не смотрел на твои окна.
— Почти?
— Два раза. Ну, три. Хорошо, пять, но я честно считал.
Июльский вечер стоял над каналом Грибоедова густой и тёплый, вода внизу отливала медью, и по ней лениво проплывали прогулочные катера с туристами. Мастерская занимала две комнаты на третьем этаже старого дома, с высокими окнами, скрипучим паркетом и запахом пшеничного клея, въевшимся в стены за четыре месяца. На двери висела латунная табличка, маленькая, неброская: «Реставрация бумаги и книг. П. Сафонова».
Табличку он заказал сам, в Кронштадте, у того же ювелира. Повесил тоже сам, в восемь утра, пока я спала, и очень гордился собой. Больше ни на что в мастерской я не позволила ему потратить ни рубля. Аренду я платила сама, из заказов, и каждый месяц он смотрел на меня с таким страданием, словно я вырывала у него зуб.
— Это её? — спросил он, кивнув на стол.
— Её. Последняя пачка из комнаты. Письма к твоей матери, она писала ей в больницу. Ты знал, что они дружили?
— Не знал. — Он помолчал. — Я многого о ней не знал, оказывается.
— Теперь узнаешь. Я закончу к сентябрю и отдам тебе все, по порядку, в коробках. С описью.
— С описью, — повторил он и улыбнулся. — Ты страшная женщина, Полина.
— Ты сам меня такую выбрал.