Через две недели отец сидел на кухне Нины Аркадьевны, на Фонтанке, в своём единственном пиджаке, и мял в руках кепку. Максим стоял у окна, сунув руки в карманы, и молчал.
— Дмитрий Андреевич, — сказала Нина Аркадьевна, — вы понимаете, что признаёте получение денег за сокрытие преступления?
— Понимаю.
— Вам грозит наказание.
— Я знаю. — Отец поднял глаза. — Двенадцать лет я живу так, словно меня уже наказали. Хуже не будет.
— Пап, — сказала я.
— Не надо, Поль. — Он покачал головой. — Ты мне тогда сказала: спроси через год. Я не хочу ждать год. Хочу, чтобы ты хоть раз увидела, как твой отец делает что-то правильное.
Максим отвернулся от окна.
— Я тоже скажу, — сказал он хрипло. — Что видел его в ту ночь. Как он вернулся весь в саже, как трясся. Как запретил мне говорить.
— Макс, ты был мальчишкой, — сказал отец.
— Мне было девятнадцать, бать. Сейчас за тридцать. Хватит меня защищать.
Отец закрыл лицо ладонями. Плечи у него вздрогнули раз, другой. Я подошла и положила руку ему на спину, и он накрыл её своей ладонью, шершавой, обожжённой, тёплой.
— Сергеич тоже придёт, — сказал он сквозь пальцы. — Я ему звонил. Сказал, сам приеду за ним в Каменногорск. Он бросил пить. Говорит, неделю держится.
Нина Аркадьевна сделала пометку в блокноте.
— Лидия Сергеевна дала показания в пятницу, — сказала она. — Четыре часа. Принесла копии своих записей, она вела их тридцать лет, на всякий случай. Лосева задержали на эстонской границе. Шестаков нанял трёх адвокатов и молчит. Счета Бориса Петровича арестованы, акции тоже.
— Он ещё глава компании? — спросила я.
— Со вчерашнего дня нет. Совет собрался снова и проголосовал единогласно. Говорят, старики, голосовавшие за Артёма Борисовича, сами принесли решение ему на подпись.
— Он подписал?
— Отказался. — Нина Аркадьевна посмотрела на меня поверх очков. — Сказал, что больше ничего не подписывает, не прочитав. И что компанию ему возвращать не надо. Пусть выбирают кого-нибудь честного.
— Похоже на него, — сказала я.
— Похоже на человека, каким он хочет стать, — поправила Нина Аркадьевна. — Это разные вещи, Полина. Но в моей практике одно иногда превращается в другое.
Отец поднял голову.
— Он про меня спрашивал? Волков?
— Спрашивал. Просил передать, что скажет на допросе только правду и ни слова сверх неё. И что помнит куртку.
— Куртку, — повторил отец и долго смотрел на свои руки. — Надо же. Помнит.
— Какую куртку, бать? — спросил Максим.
— Неважно, Макс. — Отец почти улыбнулся. — Старую. Я её так и не забрал.
Вечером мне позвонили с незнакомого номера. Я сидела в мастерской над письмами Софьи, и взяла трубку, не думая.