— Я тебя не выбирал. Я тебя купил. — Он сказал это спокойно, глядя на меня. — Выбрала ты. Я до сих пор не понимаю почему.
Я отложила кисть и посмотрела на него. За эти восемь месяцев он похудел, загорел на верфи в Кронштадте и перестал носить чёрное по будням. Логистику он продал ещё в марте, той части совета, где сидели честные старики, и оставил себе только банк и маленькую верфь, где строили деревянные яхты. Каждое утро он уезжал туда в старой куртке и возвращался с опилками в волосах. Павел ворчал, что охранять человека с рубанком скучно.
— Как суд? — спросила я.
— Перенесли на октябрь. Его адвокаты просят экспертизу каждой бумаги. — Он пожал плечами. — Пусть просят. Нина Аркадьевна нашла записи в реестре Белоусовой, каждую печать, каждую дату. Белоусова вела реестр, как бухгалтер. Нина Аркадьевна говорит, они тянут время, потому что больше им тянуть нечего.
— Ты к нему ездил?
— Один раз. В мае. — Он смотрел на воду. — Он спросил, хорошо ли я сплю. Я сказал, что хорошо. Что сплю с женщиной, не спрашивающей у меня разрешения. Он отвернулся к стене и больше не сказал ни слова.
— Ты жалеешь?
— Что сказал?
— Что поехал.
— Нет. Мне нужно было посмотреть ему в лицо и понять, что я его больше не боюсь. — Он помолчал. — Понял. А твой как?
— Звонил утром. Сказал, что гордится мной, и сразу повесил трубку, чтобы я не услышала, как он сморкается. Возит хлеб на пекарню в Купчино, говорит, лучше работы в жизни не было. Сергеич к нему по субботам приходит, они играют в шахматы. Сергеич выигрывает и не пьёт уже полгода.
— Условный срок пошёл ему на пользу.
— Ему пошла на пользу правда, — сказала я. — Срок он бы пережил и так.
— А ты? — спросил он. — Ты хорошо спишь?
— По-разному. На Обводном лучше. Там батареи жарят даже летом.
— Ты была на Обводном в среду.
— Была. — Я подняла на него глаза. — Откуда ты знаешь?
— Ты мне написала. В половине одиннадцатого. «Я у себя, не жди». — Он чуть улыбнулся. — Я не ждал. Я стоял у окна до двух ночи, потом лёг и смотрел в потолок.
— Это и называется ждать, Артём.
— Ждать значит ехать к подъезду. Я не поехал. — Он помолчал. — Павел предлагал. Сказал, просто проедем мимо, посмотрим, горит ли свет. Я сказал, что уволю его, если он ещё раз такое предложит.
— Ты бы его не уволил.
— Не уволил бы, — согласился он. — Но он поверил. Это главное.
— Тебе до сих пор тяжело?
— Каждый раз. — Он посмотрел на свои руки в мелких царапинах от рубанка. — Каждый раз, когда ты уходишь, у меня внутри что-то обрывается, а потом ты возвращаешься, и оно срастается заново. Я думал, со временем пройдёт. Не проходит.