— Ты всегда не можешь сейчас.
— Это другое.
— Это всегда другое! — Я схватила со стола карандаш, просто чтобы держать что-то в руке, и сломала его пополам. — У тебя всё другое, всё в своё время, всё потом. Ты требовал от меня правды, а сам двенадцать лет сидел на своей и кормил ею свою ненависть к моему отцу.
— Я не знал, что он вернулся.
— Что?
— Я не знал, что он возвращался, — повторил он глухо. — Мне сказали, он уехал сразу после пожара. Мне показали записи с камер на трассе, его машина уходит в сторону Петербурга в час сорок. До пожара. Мне сказали, он запер её и уехал. Я поверил.
— Он поехал не в Петербург, — сказала я. — Он поехал на заправку у поворота. К твоему отцу. Отдавать бумаги.
Артём медленно поднял голову.
— Значит, записи не врали, — сказал он глухо. — Они просто показывали не всё. Кто-то выбрал для меня нужные полминуты.
— Кто сказал тебе, что отец её запер?
Он не ответил. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Кто, Артём?
— Мой отец.
Я опустилась на стул.
— Ты защищаешь его? — спросила я. — До сих пор?
«Послушай кассету до конца».
Я достала диктофон из кармана кофты. Серебристый корпус нагрелся от моего тела за день. Я смотрела на него и не могла заставить себя нажать кнопку.
Телефон завибрировал на покрывале. Сообщение от него, первое за вечер.
«Я в гостиной. Не сплю. Если станет страшно, нажми кнопку на браслете. Я буду наверху через минуту. Я не войду, пока не нажмёшь. А.»
Я смотрела на экран, пока он не погас.
В дверь тихо постучали.
— Это я, — сказала Тамара. — Можно?
— Входите. Только закройте дверь поплотнее, здесь сквозит.
Она вошла, прикрыла за собой дверь и остановилась у порога, оглядывая комнату. Халат на стуле, туфли у кровати, засохшие стебли в вазе. Двенадцать лет она не переступала этот порог.
— Здесь всё так же, — сказала она тихо. — Даже духи пахнут. Я думала, давно выветрились.
— Он внизу? — спросила я.
— В гостиной. Сидит у камина, не зажигая. Сказал мне: «Иди к ней. Ей нельзя одной». — Тамара помолчала. — Сам не пошёл.
— Я дочитала письмо.
— И?
— Он рассказал отцу. В понедельник она доверилась ему, а во вторник Борис уже рылся в её кабинете. — Я протянула ей лист. — Прочитайте. Вы имеете право.
Тамара взяла письмо, поднесла к свету фонарика и читала долго, шевеля губами. Потом опустила лист и села на край кровати рядом со мной, тяжело, словно у неё подкосились ноги.
— Мальчик мой, — сказала она тихо. — Глупый мой мальчик.
— Вы знали, что он был там? В доме, той ночью?
— Знала, что он три недели лежал в ожоговом, весь в бинтах. Говорили, полез в горящий дом за ней. — Тамара покачала головой. — Больше никто ничего не говорил. В этой семье умеют молчать.