Я прочитала её трижды. Потом долго стояла перед шкафом и злилась на себя за то, что стою. В итоге надела серое платье, простое, шерстяное, самое скромное из всех, словно это могло что-то значить.
Оранжерея оказалась стеклянной пристройкой в конце восточной галереи, тёплой, влажной, пахнущей землёй и апельсиновым цветом. Между кадками с лимонами стоял маленький круглый стол, накрытый на двоих, горели свечи, за стёклами чернел ночной сад. Волков стоял у дальней стены, разглядывая какой-то цветок, и обернулся, когда я вошла.
Он был в простом тёмном свитере с закатанными рукавами и выглядел моложе и почему-то беззащитнее.
— Вы пришли, — сказал он и окинул меня взглядом с головы до ног. — Серое.
— Вы против?
— Вы выбрали самое скромное, чтобы мне не понравиться.
— И как?
— Не сработало. — Он чуть склонил голову. — В сером вы похожи на старую гравюру. Хочется положить вас под стекло и никому не показывать.
— Это не комплимент, Артём Борисович.
— Для меня это лучший комплимент. Я знаю цену вещам, хранящимся под стеклом.
— Вы обещали не говорить о долге.
— Я держу обещания.
— Тогда о чём мы будем говорить?
— О чём угодно. — Он отодвинул для меня стул. — О лимонах. О погоде. О вас.
— Обо мне вы и так всё знаете.
— Я знаю факты. — Он сел напротив и налил мне вина. — Факты ничего не говорят о человеке. Я знаю, где вы учились. Я понятия не имею, почему вы выбрали эту профессию.
Я помолчала, крутя в пальцах бокал.
— Мне было тринадцать. В Пскове, в новой школе, я ни с кем не дружила. Учительница истории вела кружок при краеведческом музее, и я записалась туда, потому что там было тихо. Мне дали разобрать коробку с письмами какого-то купца. Чернила выцвели, бумага рассыпалась в руках. А я сидела над ними месяц и восстанавливала по буквам.
— Что было в письмах?
— Он писал жене с войны. Каждую неделю. Она хранила все до одного. — Я пожала плечами. — Последнее письмо оборвалось на середине фразы. Я весь месяц надеялась, что найду продолжение. Не нашла.
— И решили искать продолжения всю жизнь.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня поверх свечей спокойно и очень внимательно.
— Вроде того, — сказала я.
— Это красиво.
— Это грустно.
— Красивое обычно грустно, Полина. Иначе его никто не замечал бы.
Он помолчал, глядя на пламя свечи.
— А если бы не было долга, — спросил он, — этого дома, меня? Чего бы вы хотели?
— Свою мастерскую. Маленькую, на две комнаты, с окном на канал. Чтобы люди приносили мне старые письма, а я их возвращала живыми.
— Какой канал?
— Грибоедова. Там свет хороший, северный.
— Запомню, — сказал он, и от того, как спокойно он это сказал, мне стало одновременно тепло и страшно.