— Положите, — сказал он хрипло.
— Артём Борисович, я…
— Положите её на место. Пожалуйста.
Я шагнула к зеркалу и вставила фотографию обратно за раму. Руки не слушались, снимок встал криво, и я поправила его, стараясь не смотреть на смеющуюся женщину и на мужчину за её спиной.
— Как вы сюда попали? — спросил он, не двигаясь с порога.
— Через библиотеку. Там за угловым стеллажом лестница.
— Я забыл про неё.
— Вы забыли?
— Я двенадцать лет ничего не забывал, кроме этой лестницы. — Он наконец вошёл в комнату, медленно, словно пол под ним мог провалиться. — Смешно, правда?
— Мне не смешно.
— Мне тоже.
— Как вы узнали, что я здесь?
— Над дверью библиотеки висит камера. Она показала мне, как вы отодвигаете стеллаж и исчезаете в стене. — Он стряхнул с рукава капли дождя. — Я ехал из Выборга двадцать минут и всю дорогу думал, что сделаю с вами, когда найду.
— И что же?
— Пока не решил. — Он посмотрел на меня долгим, медленным взглядом. — У меня было много вариантов. Ни один из них вам бы не понравился. Почти ни один.
— Почти?
— Не спрашивайте, Полина. Вы не хотите знать ответ.
Он остановился посреди комнаты, и я увидела, как он обвёл взглядом туалетный столик, туфли у кровати, халат на стуле, проверяя, всё ли на месте. Всё ли так, как было.
— Я ничего не трогала, — сказала я. — Кроме фотографии.
— Я знаю.
— Откуда?
— Если бы вы что-то тронули, я бы увидел. Я знаю здесь каждую шпильку, Полина. Я сам их пересчитываю, когда вытираю пыль.
У меня сжалось горло.
— Вы сами вытираете пыль?
— Больше никто не входит в эту комнату.
— А Тамара?
— Тамара отказалась. Сказала, ей тяжело.
— А вам не тяжело?
Он посмотрел на меня, и в его лице было столько усталости, столько глухой, застарелой боли, что я вдруг поняла: передо мной стоит живой человек со своим горем, и Дьявол из рассказов отца куда-то исчез.
— Мне тяжело дышать в остальном доме, — сказал он. — Здесь легче.
— Это её комната?
— Это её комната.
— Вы здесь спите?
Он проследил за моим взглядом, остановившимся на вмятине на подушке, и уголок его рта дёрнулся.
— Иногда. Когда не могу уснуть у себя.
— Вы её любили.
Это прозвучало не вопросом. Он не ответил, и молчание его оказалось громче любого признания.
— Ей вы тоже показывали эту сторону? — спросила я. — Эти замки, правила, камеры?
— Ей я показывал другую. Ту, где я ещё умел смеяться. Вы видели её на фотографии.
— А мне?
— Вам я покажу всё, Полина. По очереди. — Он чуть склонил голову. — Начиная с худшего, чтобы потом вам было чему удивляться.
Он отвёл глаза от подушки, и лицо его снова закрылось.
— Вам нужно уйти, — сказал он наконец.