У Вань Да в голове невесть откуда всплыло слово «подкаблучник», и он сам испугался. К счастью, Ло Вэньцян уже переоделся и, несчастный, продолжал жаться в углу, боясь показаться. Это отвлекло общее внимание: «Переоделся — так выходи! Давай быстрее, ты мужик или кто? Чего копаешься?»
Хэ Чао отошёл на пару шагов назад и встал у своей парты. С его отступлением некое крупногабаритное существо, скрючившееся в углу, предстало перед всеми без прикрытия.
Ло Вэньцян скрёб стену: «...Я не хочу жить. Вы жестоко лишили невинного юношу шанса на школьную любовь — за все три года старшей школы мне теперь девчонок не видать».
Хэ Чао сидел на столе и смеялся.
Се Юю тоже было смешно, но сочувствия оказалось больше, и он решил подарить физоргу последний остаток уважения.
Хэ Чао заметил это, протянул руку и потрепал его по голове: «Малыш, плохое настроение?»
— Нахрен твоего «малыша».
Договорив, Се Юй сам не удержался и чуть не рассмеялся. И добавил: «Не хочу быть слишком жестоким».
Тан Сэнь поднял камеру, стоя в дверях класса, и с улыбкой сделал снимок.
Никакого официального общего фото: никто не строился — все полукругом толпились в задней части класса. Ло Вэньцян долго рыдал, потом Вань Да сунул ему зеркало — и тот рыдать перестал, мгновенно рассмеявшись над собой. Сюй Цинцин стояла рядом и снимала на телефон, остальные сгибались от хохота.
Кадр застыл на этом мгновении.
На мгновении, где у каждого на лице улыбка — полном бесконечной энергии и молодости.
И два парня в последнем ряду.
Хотя на фото они были только со спины, но сидели очень близко друг к другу — особенно Хэ Чао верхом на столе: поза расслабленная, без тени приличий.
Хэ Чао склонился вполоборота, попав в кадр половиной лица. Пальцы касались головы Се Юя, кончиками едва погружаясь в его волосы, а в уголке губ играла лёгкая усмешка.
А Се Юй даже затылком, казалось, выражал два слова: «полный пофигизм».
Солнечный свет лился из окон, почти ослепительный, приглушённый шторами. Как раз в этот миг ветер приподнял занавеску — и вечно кривые парты, и доска, исписанная мелом, и все-все ребята в классе — всё засияло, будто засветилось.
На всех были одинаковые толстовки, а на спине — четыре больших иероглифа: «Любовь и мир».
Глава 40
— В этот прекрасный, располагающий к отдыху день мы открываем шестьдесят седьмую осеннюю спартакиаду Лиянской Второй школы! Дорогие ученики, как говорится: всестороннее развитие — мораль, ум, тело, красота и труд. И «тело»[1] — это как раз физкультура!
Спартакиада ещё не началась, а трибун уже не хватало. Все тащили стулья из классов на спортплощадку — лестничные пролёты забились под завязку.