Когда я снова распахнула глаза, реальность ударила наотмашь, вышибая остатки галлюциногенного тумана. Холодный ужас прошил позвоночник ледяной иглой, вымораживая всё внутри: передо мной был не Ян.

Это был Лёха.

Его лицо находилось в считанных сантиметрах от моего, и оно было искажено такой первобытной, темной злостью и похотью, что у меня перехватило дыхание. Это не был морок. Это был хищник, который наконец-то вонзил когти в свою добычу и упивался её агонией. Его глаза горели триумфом пополам с ненавистью, которую он даже не пытался скрывать.

— Ян... — сорвалось с моих искусанных губ имя.

— Заткнись! — прорычал Лёха, и от его дыхания, пахнущего дорогим коньяком и злобой, меня едва не вырвало. — Еще раз произнесешь его имя — и я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще вышла из своей детдомовской конуры. Ты моя, слышишь? Ты всегда была моей, просто ты была слишком глупа, чтобы это понять.

Я попыталась дернуться, вскинуть скованные руки, ударить его хотя бы коленями, но тело, отравленное вколотой химией, всё еще было слабым. Мои попытки сопротивляться выглядели жалкими, что вызывало у него лишь еще большую ярость. Лёха перехватил мои запястья, натягивая цепь наручников до предела, так что мои руки оказались заломлены над головой. Металл со скрежетом впился в кость, и я почувствовала, как по предплечьям потекло что-то теплое и липкое. Кровь. Моя кровь на его руках.

Одним резким, пренебрежительным движением он рванул атлас моего платья. Ткань с треском разошлась под его грубыми пальцами, обнажая грудь. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но еще больнее обжигал его взгляд — грязный, раздевающий, лишающий последнего достоинства.

— Нет... пожалуйста, не надо... Лёха, остановись... — я всхлипнула, теряя остатки самообладания.

— Заткнись, я сказал. Я заплатил за этот вечер больше, чем ты стоишь целиком со всеми своими потрохами.

Для него это не было актом страсти — это было методичное, холодное уничтожение моей воли. Он смотрел на меня как на кусок мяса, который он наконец-то приобрел на торгах. Слёзы, горячие и горькие, бежали по моим щекам, смешиваясь с холодным потом и потекшей косметикой. Я чувствовала себя выпотрошенной, выставленной на позор в этой проклятой комнате, пропахшей похотью, и чужим торжеством.

Лёха одним движением снял с себя футболку и навалился сверху всей своей сокрушительной, тяжелой массой. Его кожа была обжигающе холодной по сравнению с моим лихорадочным жаром. Он впился зубами в мою шею, оставляя багровый след, почти вырывая кусок плоти. Боль была острой, ослепляющей, но она была лишь прелюдией к тому аду, который ждал впереди.