Внезапно тьма впереди лопнула, как перезрелый нарыв, выхватив из пустоты огромную стальную клетку. Прутья толщиной в мужское запястье, каленый, потемневший от времени металл. В самом центре этого зверинца стоял он.

Артём Картамаз.

Он выглядел именно так, каким запечатлелся в моей детской памяти в те редкие моменты, когда приезжал в наш приют. Высокий, широкоплечий, с тем самым тяжелым, свинцовым взглядом, который прошивал насквозь любую ложь. Ему было двадцать четыре — ровно столько, сколько мне сейчас. Но передо мной стоял не ровесник. Передо мной высился титан, сошедший с икон моего изломанного детства. Человек, на которого я втайне молился в темных углах детдома, пока мой собственный папаша-ублюдок втирал мне в предплечья окурки «беломора».

Артём молчал. Но его молчание было громче любого крика. Его взгляд, ледяной и абсолютно пустой, был пропитан таким лютым, ветхозаветным осуждением, что я невольно попятился, едва не упав. Горький ком встал поперек горла, мешая даже выдавить жалкое извинение. За что я должен был просить прощения? За то, что не уберег его единственную дочь? За то, что позволил родному брату превратиться в ту самую гниль, которую Артём всю жизнь выжигал каленым железом? За то, что сам стал цепным псом системы, которая его уничтожила?

Картина резко дернулась, как зажеванная старая кинопленка. Перед клеткой, спиной ко мне, соткались из серого тумана две фигуры. Ян и Инга. Они о чем-то лихорадочно, до хрипа шептались, размахивали руками, указывая на Артёма, но я не слышал ни единого звука. Я находился под непроницаемым стеклянным куполом. Абсолютный вакуум.

Артём медленно перевел свой тяжелый взгляд на них. Его лицо исказилось, превращаясь в маску первобытного, хтонического гнева. Это не была просто человеческая злость — это была чистая, концентрированная ненависть мертвеца к тем, кто оскверняет его кровь. Он издал звериный, утробный рык и всем телом бросился на решетку. Стальные прутья застонали под его пальцами, вся клетка содрогнулась от чудовищных ударов.

Ян и Инга отшатнулись в неописуемом, животном испуге. Инга что-то беззвучно кричала, закрывая лицо ладонями, её губы мелко дрожали, по щекам размазанной тушью текли слезы, но тишина вокруг меня оставалась нерушимой. Только голос Артёма — гулкий, многократный, бьющий отовсюду, словно из-под земли — заполнял всё пространство.

— Убью... Убью... Убью! — эхом раскатывалось в пустоте, вибрируя в моих зубах.

Он рвал каленый металл голыми руками, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной пот. Я боялся его. Боялся так, как никогда в жизни не боялся Костыля-старшего с его пытками. В этом гневе Картамаза была правда, которую я не мог вынести. Правда о моем бессилии.