– Обычно взрыв хохота раздавался сразу – так, по крайней мере, мне рассказывали. Я с Ласкером старался не встречаться, ведь я и был этот идеальный шахматист… Как они набросились на меня! Как, мешая друг другу, тянулись к моему горлу! А ведь всё было просто: я играл в шахматы две тысячи, а не привычные им лет четыреста. Я всё помнил, а они – нет.
Они очень потешно совали меня в иллюминатор, и я на секунду подумал, что им удастся меня убить.
Через день меня подобрал канадский пакетбот, матросы поверили тому, что я упал с палубы, облокотившись на пустой ящик. Ящик объяснял, как я выжил в океане. Всегда нужно приврать, но не всё, самую малость, – и тогда твой рассказ выйдет убедительным.
А теперь надо честно признаться, что я начал бояться смерти, я привык к жизни. Но всё, я готов.
– Иосиф, вам не положено, – ответила Смерть. – Я не за этим здесь.
Не сговариваясь, мы выпили водки. Чокаться со Смертью никому в голову не приходило. Я подумал, что непонятно зачем между нами появилась водка, эта мёртвая русская вода. Она вносила в наши посиделки какую-то пошлую ноту – как что-то трагическое, так надо выпить. Но отец пил всегда, этот недобитый шахматист, видимо, тоже. Я – из-за собственного безволия. А Смерть… Смерть нашла себе какого-то малахольного. Понятно, что никакого Ласкера он не видел.
Ласкер умер в сорок первом – любой желающий мог в этом удостовериться, выйдя в коридор. Там висели портреты всех чемпионов мира, только после Фишера у них не было второй даты после чёрточки.
Но забирать его Смерть не хочет, а нужно ей от него что-то ещё. Сумасшедшие, кстати, меня всегда пугали, особенно те, что были около шахмат.
Отец объяснял это так:
– Знаешь, Честертон говорил, что воображение не порождает безумия, его порождает рационалистический ум. Поэты не сходят с ума – с ума сходят шахматисты. Математики и кассиры бывают безумны, творческие люди – очень редко.
– История знает множество безумных поэтов, – возразил я ему. – Клинических, в смысле.
Я думал, что сейчас мы вспомним Рубинштейна и Стейница, что окончили свои дни в сумасшедшем доме. Кажется, Рубинштейн там всё время ходил, а потом ставил пешку обратно. Но отец вернулся к своему любимому Честертону. Честертон говорил ещё, что каждый, кто имел несчастье беседовать с сумасшедшими, знает: их самое зловещее свойство – ужасающая ясность деталей. Они соединяют всё в чертёж более сложный, чем план лабиринта. И ещё Честертон предостерегал, что, споря с сумасшедшим, вы наверняка проиграете, так как его ум работает тем быстрее, чем меньше он задерживается на том, что требует углублённого раздумья. Ему не мешает ни чувство юмора, ни милосердие, ни достоверность опыта. Этот ум, утратив некоторые здоровые чувства, стал более логичным. В самом деле, обычное мнение о безумии обманчиво: человек теряет вовсе не логику; он теряет всё, кроме логики.