Они миновали несколько деревень, выехали на большую трассу и погнали к монастырю.
Сотни глаз следили за ними, но только одни наблюдатели пока боялись вмешаться, а другие считали, что это уже без надобности.
И всё же, когда, казалось, всё кончилось, им под колёса метнулась невесть откуда взявшаяся старуха. Бурмастер не успел крикнуть, что это вовсе не старуха и лучше бы не тормозить, но его уже впечатало лбом в стекло.
Фургон развернуло поперёк дороги, что-то внутри потекло и захлюпало, и старший лейтенант понял, что дело плохо. Что оно ещё хуже, он понял, когда его, выбравшегося наружу, тут же прижали к дверце кабины и показали нож.
Нападавших было двое. Один высокий и худой, а второй маленький, низкорослый, да что там – карлик.
Тут бы хорошо знать какое-нибудь заклинание, как его дед, подумал он. Начать швырять в неприятеля огненными шарами. Но нет у него огненных шаров, разве что… Он было думал мрачно пошутить, но вдруг вспомнил, что как раз такое огненное оружие у него есть.
На китайских петардах, что он отобрал у мальчишек на пустыре, как раз и было написано: «Файрболлс».
– Ключи отдай, – сказал ему карлик, не убирая ножа.
Они неловко, обнявшись, как молодожёны, ступили на подножку. Карлик держал нож у его горла и дышал ему в ухо, и старший лейтенант ощущал странный запах, исходивший от карлика. Это был не смрад, но тлен. Скучный и унылый запах, которым пахнут отсыревшие матрасы на дачах по весне.
Не оборачиваясь, старший лейтенант протянул руку, да не к ключам, а к своей куртке. Шары были там, и он тихо зажал их в руке, пропустив вытяжной шнурок между пальцами.
Он взорвал их прямо в руке, перед носом карлика.
«Кажется, мне оторвало кисть», – успел подумать старший лейтенант, пока не пришла боль. Однако и карлик визжал, катаясь по асфальту. Кажется, у него уже не было носа.
Второй незнакомец сделал к нему шаг, но сзади, постреливая из ружья в окно, приближался его сержант на своём дребезжащем автомобиле. Но не это испугало врага – со стороны леса, меняя форму, словно тени, мчались всадники. Всадники были ещё чернее, чем ночь, и даже в ночной темноте их контуры выглядели как чёрный бархат на сером.
Долговязый оглянулся и как-то незаметно исчез. Он не растворился в воздухе, не убежал, а как-то просы́пался, как просыпается песок сквозь пальцы.
И тогда пришла боль.
Бурмастер, прижимая одной рукой платок к разбитому лбу, полез открывать дверцы фургона.
– Уздечку пока не снимай, – руководил Старый Князь. – Он сразу слушаться перестанет. Потом снимем.
Единорога вывели, и он встал перед монастырской рощей, куда они добрались медленно, со странным эскортом. Однако, когда уздечку сняли, индрик-зверь никуда не убежал, а всё так же стоял, время от времени взмахивая хвостом.