Часы пробили одиннадцать. Дом затих.
Мне захотелось пить. Не то чтобы очень — просто нужно было чем-то занять себя. Выбраться из этой комнаты, где стены давили, где воздух пах чужим.
Я накинула толстовку поверх футболки — в доме было тепло, но я зябла, — и выскользнула в коридор.
Босиком, бесшумно. Я знала, где скрипят половицы, но здесь не скрипело ничего. Идеальный дом с идеальной тишиной.
Я спускалась по лестнице медленно, держась за перила. Лунный свет просачивался сквозь высокие окна, расчерчивая пол бледными прямоугольниками. В доме пахло деревом и покоем.
Кухня была внизу, за гостиной. Но чтобы дойти до неё, нужно было миновать кабинет Игоря — дверь в него выходила в длинный коридор первого этажа.
Я почти прошла мимо, когда услышала голоса.
Сначала я не поняла, что это — показалось, что кто-то говорит по телевизору. Но звук шёл из-за двери кабинета, и он был слишком живым, слишком напряжённым.
Я замерла.
Голоса были мужские. Один — низкий, тяжёлый, с металлическими нотками. Игорь. Второй — холодный, резкий, срывающийся на хрип. Лев.
Я не должна была слушать. Я знала, что не должна. Но ноги приросли к полу, а уши, предатели, ловили каждое слово.
— Теперь это наша семья, Лев, — голос Игоря звучал устало, но твёрдо. — Я хочу, чтобы ты это принял. Они живут с нами. Они — часть этого дома.
— Они мне не семья, — голос Льва — как лезвие, режущее стекло. — И никогда не будут!
Я вздрогнула. Даже через дверь я чувствовала его ярость — она была осязаемой, почти физической, как жар от костра.
— Ты ведёшь себя как ребёнок, — Игорь повысил голос. — Ольга — моя жена. Алиса — её дочь. А значит, теперь и моя дочь. И твоя сестра.
— Сестра? — Лев рассмеялся — зло, отрывисто, будто это слово было пощёчиной. — Она мне не сестра. Она — чужая, которую ты притащил в наш дом. Ты променял мать на какую-то бабу с ребёнком, и теперь хочешь, чтобы я это проглотил?
— Не смей говорить о ней так, — голос Игоря стал низким, опасным. — Ольга — хорошая женщина. И она не виновата, что твоя мать…
— Не смей заканчивать, — перебил Лев. — Не смей произносить её имя.
Наступила тишина. Такая густая, что я слышала, как бьётся моё сердце. Потом Игорь сказал — уже тише, почти устало:
— Я не хочу с тобой ссориться, сын. Но ты должен понять: они никуда не уедут. Привыкай.
— Никогда, — голос Лва звучал как приговор. — Я никогда не привыкну. И никогда не назову их семьёй.
Я не могла больше слушать. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Если меня застанут здесь — если они выйдут и увидят, что я подслушиваю, — я умру от стыда. Или от страха.