Ираида встает над столом. Ее черное платье колышется, хотя в подвале нет ветра. Она поднимает руки. Пальцы — длинные, костлявые — танцуют в лунном свете. И начинает петь.

Звуки не похожи на слова. Это скрежет камня о камень. Шипение змеи в сухой траве. Вой волка под полной луной. Звуки царапают кожу изнутри. Я чувствую, как они впиваются в виски, как иглы. Пульс учащается — стук-стук-стук — но с каждым ударом становится тише. Слабее. Сердце уходит куда-то глубоко, в подземелье моего собственного тела.

И тогда начинается.

Не боль. Хуже.

Чувствую, как что-то вытекает из меня. Не кровь — я бы это почувствовала. Что-то другое. Прозрачное. Горячее. Живое. Моя жизнь. Она уходит тонкой струйкой. Камень жадно пьет. Я слышу его — не ушами, а костями. Тихий гул нарастает. Дом просыпается. И он голодный.

Пальцы немеют первыми. Потом — ступни. Холод расползается по венам, как яд. В горле ком — не от страха. От пепла. От того, что я проглотила за день: отвар с привкусом металла, ложь Ираиды, собственную наивность.

«Мир болен, Анна. Мы можем разбудить их».

Дура. Я думала, речь о пробуждении людей. А они хотели разбудить это. То, что спит под домом. И для этого нужна жертва. Чистая. Потомственная. С кровью степи в жилах.

Ираида поет громче. Ее голос перестает быть человеческим. В нем появляется эхо — поют десятки голосов одновременно. Старые. Молодые. Мужские. Женские.

Я закрываю глаза.

И в темноте вижу бабушку.

Она сидит на крыльце хутора. Солнце садится над степью. Воздух пахнет полынью и чабрецом. Она поворачивается ко мне. Ее глаза — зеленые, как мои. Только глубже. В них — целая вечность.

«Внученька, — говорит она без слов. Только мыслью. — Слушай не сердце. Слушай тишину между ударами».

Тишина между ударами.

Я концентрируюсь. Сердце стучит — тук… пауза… тук… пауза… тук…

Между ударами — тишина. И в этой тишине — правда.

Правда в том, что я не сосуд.

Правда в том, что полынь не только защищает. Она очищает. Выжигает чужое.

Правда в том, что луна не враг. Она — зеркало. И в нем можно увидеть не только свое отражение, но и трещины в чужой маске.

Я открываю глаза.

Ираида склоняется надо мной. Ее лицо — в сантиметре от моего. Глаза — темные, бездонные. Но в них мелькает что-то. Не торжество. Страх. Маленький, спрятанный глубоко. Она боится. Боится, что я — не та жертва, на которую рассчитывала.

Ее губы шевелятся. Произносят последние фразы ритуала.

И в этот момент я чувствую.

Не волю. Не силу.

А запах.

Полынь.

Горькая, терпкая, родная. Она поднимается изнутри — из самой глубины. Из крови. Из памяти предков. Из степи, которая помнит каждый мой вдох.