На светофоре перед мостом из правого ряда вывернул белый фургон и встал поперёк, впритирку к Толяну, в бок. Мне в задний бампер ткнулся чёрный седан, и я оказался в клещах. Из фургона выскочили трое.
До клиники оставалось минут пять езды. Шестеро старика курили у ворот, а здесь был я один.
Кира ждали у клиники, а он ударил на полдороге. Значит, про засаду знал. А выяснить это мог только от одного человека. Выходит, Лерка. Старику донесла на Кира, а Киру — на старика, и никто её об этом не просил, сама надумала.
Чтоб тебя, Гордеева! Я-то думал, у тебя внутри один тональник в три слоя.
Ровно этого я и боялся, когда не дал Асе предупредить брата. Узнает — придумает другое, а я не буду понимать, где встать. Вот и теперь стою посреди Обводного, зажатый между фургоном и седаном, и прикрыть его, кроме меня, некому.
Я натянул маску, уже выдёргивая ключ.
Кира я узнал по куртке и по тому, как он бежит: чуть боком, левым плечом вперёд, как бегал в школе на физре. В руке монтировка. А с чем ещё ему было приходить? Толян заблокировал двери и сидел, вжав телефон в ухо.
Оббежав фургон, Кир с размаху врезал по заднему стеклу с Асиной стороны. Оно пошло белой сеткой и со второго удара осыпалось в салон.
— Ася! Аська!
Он сунул руку в дыру, нашарил кнопку замка и рванул дверь, отчего Ася вывалилась из машины прямо на него, с битым стеклом в волосах, и вцепилась ему в куртку обеими руками. Лицо у неё было как у потерянного ребёнка, которого наконец нашли. Я её с косичек знаю и такого не видел ни разу.
Кир поволок её к фургону.
— Вон он! — заорал кто-то из его людей. — В маске!
Кир обернулся.
Ну здравствуй, Кир. Ты ведь обещал мужику в маске переломать руки по пальцу. Вот он я.
Меня под балаклавой он не узнал. Видел видео, где у сестры кляп во рту, а в волосах чужая рука в перчатке. Глаза у него стали красные, как у быка.
Толкнув Асю своему парню у фургона, он рявкнул, чтоб сажали в машину, и рванул на меня. Монтировку бросил, из-за ремня выдернул пистолет. Держал его двумя руками, локти врастопырку, как в кино.
— Стой, сука! Стой, тварь, я сказал!
Я шёл на него. Сказать мне ему нечего, а то, что было, шёпотом не говорят.
Секунда, и выстрел ударил в левое плечо, развернув меня на пол-оборота. Боли не было, просто плечо онемело и стало будто не моим. Я выпрямился и пошёл дальше.
Кир, видно, ждал, что я лягу. А когда не лёг, заорал так, что сорвал голос. Стрелять второй раз не стал: отшвырнул пистолет под фургон и попёр на меня с пустыми руками.
— Я тебя, блядь, руками удавлю! Слышишь, мразь?
И ведь дотянулся до горла. Пальцы у него железные, он с шестнадцати лет откручивает гайки, которые никто, кроме него, не может повернуть. Я сбил его руки локтем, подсёк ногу и положил его на асфальт лицом к себе, придавив всем весом.