Кир будет смотреть это на кухне, где мы в шестнадцать курили в форточку.
Из ножен вышел нож, и девушка замерла. Я поддел лезвием бретельку и срезал. Кожи сталь не коснулась, за этим я следил внимательнее, чем за кадром.
А после нажал на экран. Минута и десять секунд. Этого хватит.
Кляп расстегнул сразу.
— Всё, — прошептал я и потянулся к верёвке.
— Руки не трогай. — Её губы распухли от ремешка, щёки были мокрые, а глаза уже злые. — И маску не снимай.
Я взялся за край балаклавы.
— Я сказала, не снимай.
Шесть дней я был для неё псом Вершинина, и пёс, выходит, нравился ей больше хозяина. Я ревновал её к собственной маске.
Верёвку от спинки я отвязал, запястья оставил стянутыми. Поднявшись, Ася качнулась, и я поймал её за локоть.
— Сядь, — велела она и кивнула на стул, где только что сидела.
Я подчинился и плюхнулся на него.
— И молчи. Он не болтал.
Ася шагнула между моими коленями. Платье съехало до пояса, связанные руки выгибали её грудью ко мне.
— Сними с меня трусы. В перчатках.
Я медленно подчинился, спустив их по бёдрам вниз. С фольгой в перчатках я провозился дольше, чем с любым замком. Она впервые за вечер улыбнулась.
Опустилась она на меня без рук: не возьми я её за бёдра, упала бы. Вчера ей было больно, и на середине она остановилась. Двигалась неглубоко, сбивалась. Я сидел как пленный: ни заговорить, ни снять маску. Только держать.
Потом она всхлипнула.
— Говори.
Я молчал. Она сама велела.
— Говори, — злее бросила девушка. — Что ты хочешь со мной сделать?
Стыдно ей было спросить, но она спросила.
— Нравится, когда тебя берёт чужой? — ответил я ей в ухо шёпотом Маски.
Она замерла, и щёки вспыхнули до самой шеи.
— Ты не чужой.
— В маске чужой. — Я провёл перчаткой по её позвоночнику, до связанных запястий. — Хорошие девочки такое не любят.
— Значит, я плохая.
— Ты тёмная. — Я выдохнул это ей в шею сквозь трикотаж. — Мне нравится.
Всё, что я показал ей в клетке, я показывал, чтобы она ушла. А она взяла и оказалась такой же.
Её тряхнуло всем телом, и я почувствовал это членом. Стиснул зубы.
— Глубже, — велел я. — Опускайся.
— Я не…
— Можешь. Всего примешь.
Ася опускалась по чуть-чуть, закусив губу. Я не тянул вниз, только не давал соскочить. Когда она села до конца, у неё вырвался тонкий стон, а глаза стали шальные.
Дальше она сама нашла, как ей нужно: качалась часто, запрокидывая голову. Её скрутило быстро. Она кончила со всхлипом, уткнувшись лбом мне в плечо, сжимаясь вокруг меня так, что у меня потемнело в глазах.
Мне до края было ещё далеко.
Отстранив её за плечи, я посмотрел и чуть наклонил голову. К её лбу прилипли волосы, на шее появились красные пятна. Ася не понимала, почему я не двигаюсь.