— Надежда, — голос Корсакова становится чуть ниже. — Вы меня слышите?

— Да.

— Тогда фиксируем. Сегодня готовите основной пакет. Завтра доверенность должна быть внутри. Без отдельного обсуждения, без лишних вопросов, без вашей личной оценки ситуации. Это не ваша компания и не ваша война.

Я слишком быстро отвечаю:

— Я поняла.

И сразу понимаю, что ничего я не поняла. Точнее, поняла как раз слишком хорошо.

Корсаков хочет, чтобы я подвела Степана к подписи. Не помогла закрыть сделку. Не исправила документы. Не удержала процесс от развала. А положила в этот процесс бумагу, которая потом может стоить ему компании.

— Отлично, — говорит Корсаков. — Держите меня в курсе.

Связь обрывается.

Я еще несколько секунд стою у окна с телефоном в руке. Потом опускаю его и смотрю на свое отражение в стекле. Темный костюм, собранные волосы, нормальное лицо профессионального человека.

Только пальцы холодные. И в груди неприятно тянет, как перед плохой новостью, которую уже услышала, но еще не успела принять.

После звонка я еще час правлю документы почти на автомате. Слова складываются в нормальные формулировки, руки делают работу, а внутри все время лежит одна мысль: доверенность.

Из офиса мы уходим после обеда. Я забираю документы, Мишины рисунки, благодарю Марину и почти сразу переключаюсь в обычный режим: магазин, дом, обед, прогулка, занятия по тетради, конструктор, спор из-за мультиков и обязательное «еще пять минут», которое никогда не длится пять минут.

День получается нормальным. Не спокойным, нет, но хотя бы понятным. Миша носится по площадке, потом собирает дома космическую станцию для динозавра, потом старательно выводит буквы, высунув язык от усердия. Я проверяю задания, режу яблоко, отвечаю на пару рабочих сообщений и все время ловлю себя на том, что мысли уходят не туда.

К Степану. К его вчерашнему взгляду. К фотографии Алисы. К тому, как он почти коснулся моего лица, а потом отступил так резко, будто перед ним открылась пропасть.

Вечером, когда Миша уже в пижаме, а на кухне остывает чай, я наконец вспоминаю о Шурике.

— Миш, покорми хомяка, пожалуйста.

— Сейчас!

Он уходит в комнату. Через несколько секунд там становится слишком тихо.

Я сразу поднимаю голову.

— Миша?

Ответа нет.

Захожу и вижу сына возле стола. В одной руке у него корм, в другой динозавр. Перед ним открытая клетка.

Пустая.

Я подхожу ближе, хотя уже все вижу. Заглядываю внутрь, трогаю сено, поднимаю маленький картонный домик, будто хомяк мог спрятаться под ним и стать невидимым из принципа.

— Миша, — говорю очень спокойно. — Где Шурик?