Я делаю шаг к выключателю, щелкаю им и вдруг понимаю, что все еще дышу слишком поверхностно. Приходится сделать несколько медленных вдохов, чтобы перестало тянуть под ребрами. В голове снова всплывает детская комната: Миша на кровати, скомканное одеяло, карандаши на столе, фотография Алисы в деревянной рамке и Степан, который в какой-то момент перестал быть уверенным, жестким, раздражающим Макаровым. Он просто стоял и смотрел на фото. Слишком долго. Слишком неподвижно. И спросил ее фамилию голосом, в котором было что-то чужое.

Зачем ему фамилия Алисы? Откуда эта реакция? Они были знакомы? Работали вместе? Встречались когда-то? Эта мысль неприятно цепляет, хотя я не имею права даже на смешную ревность. Алиса была моей подругой, Мишиной мамой, частью жизни, которую я до сих пор держу в памяти бережно и больно. Степан не должен был вдруг оказаться рядом с этой памятью. Но он оказался. И посмотрел на ее фотографию так, что теперь я не смогу просто забыть.

Прохожу на кухню, машинально намыливаю Мишину кружку. Вода бьет по керамике, а мысли все равно возвращаются туда же: его ладонь у моего лица, его резкий шаг назад, его хриплое «все нормально», в которое не поверил бы даже Миша. Я видела, как он держался. Видела, как у него дрожали пальцы. И самое опасное — я хотела не отстраниться, а подойти ближе.

От этого становится стыдно. Но не потому, что он мне неприятен. Как раз наоборот. Я должна думать о Корсакове, о сделке, о том, что каждый следующий документ может оказаться ловушкой, а мне отведена роль человека, который подведет Степана к нужной подписи. Я должна держаться на расстоянии, считать его клиентом, задачей, проблемой, кем угодно, только не мужчиной, который сегодня сидел с моим сыном под боком и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Я вытираю мокрые руки о полотенце и сажусь за стол. В квартире по-прежнему тихо, Миша спит, Шурик где-то шуршит в клетке, а я сижу в своей маленькой кухне и понимаю, что самое страшное случилось не в тот момент, когда Степан почти коснулся моего лица. Самое страшное случилось раньше. Наверное, когда он взял Мишу на руки так осторожно, будто держал не чужого ребенка, а что-то важное и хрупкое. Или когда приказал Марине принести плед. Или когда молча отдал динозавра после того ужасного дня.

Я закрываю глаза и упираюсь пальцами в переносицу. Мне нужно выспаться, завтра снова работа, документы, Корсаков, чужие интересы, моя зарплата, Мишины кружки, квартира, няня и все остальное, что не терпит красивых слабостей. Но вместо списка дел перед глазами снова стоит Степан в моей кухне, его поднятая рука и взгляд, в котором на секунду было слишком много.