— Все в порядке? — голос Соболевой звучит тихо, но я слышу в нем напряжение.

Я медленно выпрямляюсь.

— Кто это? — спрашиваю, кивая на фото.

Она подходит ближе. Смотрит на рамку, потом на меня.

— Алиса. Мама Миши. Моя подруга.

Я знаю. Я уже знаю. Но услышать это вслух — совсем другое.

— Она погибла три года назад, — продолжает Надежда. — Точнее, через месяц будет три года. Я растила Мишу с тех пор.

Я перевожу взгляд на Мишу. На его лицо. На фото Алисы. Снова на лицо мальчика. Линия бровей, упрямый подбородок, даже привычка хмуриться во сне.

Господи.

Я это уже видел. В зеркале.

— Как ее фамилия? — выдыхаю я.

Соболева хмурится.

— Что?

— Фамилия Алисы.

— Кравцова. А что?

Кравцова.

Да. Точно. Она. Мы встречались почти полгода, она была яркой, живой, ни на кого не похожей. Я уже не помню, из-за чего мы расстались. Какая-то глупая ссора, гордость, нежелание уступать. Она исчезла из моей жизни, и я почти не думал о ней потом.

А она, оказывается, родила сына.

Моего?

Я смотрю на спящего Мишу. Считаю про себя: ему шесть лет. Мы расстались почти семь лет назад. По срокам сходится. По лицу — тоже.

Воздуха становится мало настолько, что приходится сделать вдох через рот. Я выхожу из комнаты: слишком тесно, слишком жарко, слишком много воздуха и одновременно его нет. На кухне темно. Я упираюсь ладонями в столешницу. Вдох. Еще. Не думать. Проверить. Убедиться. Потом думать.

Твою мать.

— Степан, — Надежда касается моего локтя. Осторожно, почти невесомо. — Что происходит? Вы меня пугаете.

Я вздрагиваю сильнее, чем должен, будто меня поймали на чем-то. Резко поворачиваюсь к ней.

Она стоит близко. Домашний свет делает ее другой — мягче, живее. Волосы чуть растрепались, под глазами усталость. В одной руке телефон, второй она все еще будто неосознанно касается моего локтя.

Только сейчас замечаю, что правда дрожу. Плечи каменные. Пальцы свело. Сердце бьется тяжело и неровно, будто не понимает, в какую сторону вообще теперь работать.

Я смотрю на нее и понимаю: еще секунда — и спрошу.

Ты знала?

Скажу это вслух и назад дороги уже не будет. Потому что если она знала… Нет. Сначала факты. Всегда сначала факты. Но взгляд сам возвращается к двери детской. К спящему ребенку, который уснул у меня под боком, будто так и надо. К ребенку, который, возможно…

Твою мать.

Я резко провожу рукой по лицу. Собираю себя обратно буквально по кускам.

— Все нормально, — говорю наконец.

Голос звучит хрипло. Она не верит.

— Это не похоже на «нормально», — тихо отвечает.

И вот тут становится опасно. Потому что она стоит слишком близко. Потому что поздно. Потому что в квартире тихо. Потому что в соседней комнате спит ребенок. И потому что после всего этого хаоса мне вдруг до боли хочется за что-то зацепиться. За что-то живое. Понятное.