Опускаю глаза на Мишу. Спит. Спокойно и беззащитно. Дышит ровно, и от этого дыхания у меня внутри что-то шевелится.

— Поздно уже извиняться, — говорю я. Сам не знаю, зачем.

Голос звучит не так, как планировал. Слишком мягко.

Твою мать.

Я делаю вдох. Еще один. Потом смотрю на часы, на ее бледное лицо, на спящего ребенка.

— Все, — говорю сухо. — Собирайтесь. Я вас отвезу.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я уже наклоняюсь, аккуратно перехватываю Мишу, поднимаюсь.

— Документы не забудьте, — бросаю через плечо и выхожу в приемную, не дожидаясь ответа.

Сам не понимаю, зачем повез их сам, а не вызвал водителя. Просто сажусь за руль, жду, пока она устроится с ребенком на заднем сиденье, и завожу двигатель.

Вечер опускается на город раньше, чем обычно, и к тому моменту, когда мы выезжаем с парковки, фонари уже горят в полную силу. Миша спит на заднем сиденье, голова запрокинута, динозавр прижат к груди, губы чуть приоткрыты. Надежда сидит рядом с ним, тихая, уставшая, и всю дорогу смотрит в окно, не произнося ни слова.

Я тоже молчу. В салоне слышно только шум колес и ровное дыхание ребенка.

Мыслей нет. Есть только тяжесть где-то в груди и странное, непрошеное ощущение, что я делаю неправильный шаг, безо всякой деловой необходимости.

Но я уже паркуюсь у ее подъезда, выхожу и, не спрашивая, открываю заднюю дверь.

— Я сам, — говорю тихо, чтобы не разбудить Мишу.

Соболева смотрит на меня секунду, потом кивает.

Я беру мальчика на руки — он легкий, теплый, пахнет чем-то детским и сладким. Миша всхлипывает во сне, но не просыпается, только крепче прижимает динозавра.

Мы заходим в маленькую квартиру. В прихожей темно, Надежда щелкает выключателем, и я вижу узкий коридор, старый паркет, вешалку. Она идет вперед, открывает дверь в комнату Миши, и я заношу ребенка внутрь.

Здесь тесно. Кровать, шкаф, письменный стол, заваленный карандашами. На стенах рисунки — драконы, роботы, что-то космическое. Я опускаю Мишу на кровать, он сразу сворачивается калачиком, не отпуская игрушку.

Поправлять одеяло не собирался, но рука тянется сама.

И в этот момент я вижу ее.

На тумбочке у кровати стоит фотография в простой деревянной рамке. Женщина. Светлые волосы, улыбка, глаза…

Алиса.

У меня будто кто-то выдергивает звук из комнаты. На секунду перестаю слышать вообще все. Ни холодильника, ни дыхания ребенка, ни шагов Соболевой. Только кровь в ушах.

Нет.

Не может быть. Просто похожа. Просто женщина со светлыми волосами. Но я уже знаю, что вру сам себе. Потому что эту улыбку я когда-то целовал. Эти глаза видел сонными. Эту родинку у скулы мог найти с закрытыми глазами.