Просто иногда последствия этих решений выглядят как пустой стол и тупая боль в висках, которая не проходит даже после кофе.

Я пытаюсь работать. Именно пытаюсь, потому что дело не идет. Открываю документ, читаю первый абзац и сразу вижу место, где Соболева вчера поставила бы красную пометку. Или зеленую. Теперь у нас в офисе, видимо, все важное помечается зеленым.

Челюсть сжимается сама собой. Нет. Не смешно.

На полях старой версии остались ее короткие комментарии — неровный почерк, жесткие формулировки, никакой вежливой юридической ваты. «Слабое место», «размыто», «вынести отдельно», «не прятать риск». Я читаю это и понимаю, что она была права почти в каждом пункте.

И это раздражает сильнее всего. Не она, не Илья, и даже не Лебедев, хотя Лебедев тоже старается изо всех сил.

Меня раздражает то, что правильное решение лежит передо мной на столе, а я вчера сам выгнал это решение из офиса вместе с ребенком, клеткой и зеленым динозавром.

Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. За стеклом серое небо, дождь, но я его почти не вижу — взгляд уходит в себя.

Это не тоска. Это бесячая, холодная необходимость. Это злость на факт, который не получается отменить приказом или повышением голоса.

Она нужна.

Нет, это не значит, что я передумал и стал мягче. Это значит, что сделка не обязана страдать из-за моего раздражения. Я сам выгнал единственного человека, который сейчас способен вытащить эту сделку из болота. Отличное управленческое решение, Макаров. Просто в рамку и на стену.

Плечи ноют от напряжения, которое не отпускает со вчерашнего вечера. Провожу ладонью по лицу, несколько раз моргаю, возвращая фокус. Потом нажимаю кнопку селектора.

— Марина.

Пауза, я слышу, как она на той стороне набирает воздух.

— Да, Степан Евгеньевич?

— Свяжитесь с Соболевой. Завтра к девяти.

Марина молчит ровно столько, чтобы я понял: она переспросила бы, если бы могла. В горле пересыхает, но я не добавляю ни слова.

— Передать что-то еще? — осторожно спрашивает она.

Сжимаю переносицу двумя пальцами, чувствуя, как начинается тупая боль за глазницами.

— Может прийти в полном составе.

— То есть…

— С ребенком и хомяком, Марина. — Голос звучит ровно, но суше обычного. Подчиненные такого тона обычно боятся больше, чем крика.

Новая пауза. Марина, видимо, переваривает.

— Поняла.

— Подготовьте малую переговорную. Бумага, карандаши, вода. Проверьте, чтобы дверь закрывалась плотно. И никаких документов туда даже не заносить.

— Сделаю.

Отпускаю кнопку и какое-то время смотрю на селектор, невидящим взглядом упираясь в черный пластик.