Серебро старое, проба почти стёрлась. Капля полая, створки сходятся по тонкому шву вдоль ребра. Шов чёрный, забитый окислом и какой-то тёмной смолистой массой. Не пайка. Кто-то нарочно залил шов составом, чтобы створки не разошлись случайно. Воск, может быть, или шеллак, потемневший за годы до черноты.
— Полина. — Голос из-за двери был тихим. — Ты не спишь.
— Нет.
— Ты дышишь иначе, когда работаешь. Глубже и реже. Я выучил и это. — Пауза. — Я слышу, как ты двигаешь что-то по столу.
— Слышишь, — согласилась я, обмакивая кисть в растворитель.
— Что ты делаешь?
Я помолчала, проводя кистью по шву. Медленно, от ушка вниз, едва касаясь. Тёмная полоса на серебре влажно заблестела.
— Открываю кулон.
За дверью стало очень тихо. Так тихо, что я услышала, как он перестал дышать.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Полина, подожди. Пусти меня. Пожалуйста.
— Нет.
— Я не стану трогать. Я просто хочу быть рядом.
— Ты и так рядом. За дверью. — Я снова провела кистью по шву. Растворитель медленно разъедал старый шеллак, и в свете лампы было видно, как размягчается чёрная полоска. — Ты сам сказал: тебе всё равно, лишь бы слышать, как я дышу. Вот и слушай.
— Это жестоко.
— Это справедливо. Ты двенадцать лет держал её тайну у себя. Пусть теперь я подержу её у себя хотя бы пять минут.
Он не ответил. Я слышала, как он поднимается с пола, как упирается ладонями в дверь, лбом, наверное, тоже. Дерево тихо скрипнуло под его весом.
— Что ты видишь? — спросил он хрипло.
— Шов. Его залили шеллаком. Специально, чтобы не открылся.
— Она залила.
— Наверное.
— Расскажи, что ты делаешь, — попросил он. — Подробно. Каждое движение.
— Зачем?
— Затем, что я не могу это видеть. Дай мне хотя бы слышать.
Я помолчала. Потом начала говорить, тихо, ровно, как объясняла когда-то практикантам в мастерской.
— Я размягчаю шеллак. Кистью, по капле. Он старый, хрупкий, растворитель берёт его медленно. Потом я возьму скальпель и пройду по шву. Если поторопиться, лезвие соскочит и поцарапает серебро. Если надавить, петля сломается. — Я взяла скальпель, самый тонкий, с лезвием толщиной в волос, и поднесла к шву у самого ушка. — Ювелир в Пскове не стал бы вскрывать. Он бы сломал петлю. Тут нужен растворитель. Сила его только погубит.
— Ты знала это всегда?
— Нет. Я поняла только сейчас, под лупой. — Я осторожно ввела кончик лезвия в шов и почувствовала, как оно мягко, нехотя входит в размягчённую массу. — Двенадцать лет я боялась на него смотреть.
— Почему?
— Боялась, что внутри что-нибудь страшное.
— А сейчас не боишься?
— Боюсь. — Лезвие прошло ещё на миллиметр. — Тебя я боюсь сильнее.