Дверь в нашу квартиру оказалась приоткрыта на ширину ладони, и из щели тянуло сквозняком вместе с запахом его сигарет, хотя он клялся мне, что бросил ещё весной. Я толкнула её плечом, удерживая пакет с продуктами, и сразу наткнулась на спортивную сумку, брошенную поперёк коридора.
— Пап?
— Поля… — Он вышел из комнаты с охапкой рубашек, и по его лицу я поняла, что сегодня меня здесь никто не ждал. — Ты же до вечера в мастерской собиралась.
— Отпустили пораньше.
— Хорошо. Это хорошо. — Он затолкал рубашки в сумку прямо поверх ботинок, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Слушай, ты поставь пакет и ложись, ладно? Я тебе завтра всё объясню.
— Ты куда-то уезжаешь?
— К Витьке на дачу. На недельку.
— У Витьки дача в Тосно, а ты пакуешь зимние ботинки и паспорт. — Я кивнула на тумбочку, где поверх квитанций лежала его тёмно-бордовая обложка. — Что случилось?
— Ничего не случилось.
— Папа.
Он сел на край табуретки и потёр лицо ладонями так сильно, словно хотел стереть с себя последние несколько месяцев. Мне вдруг стало холодно, хотя батареи в этой квартире жарили так, что окна никогда не закрывались до конца.
— Я должен денег, Поль.
— Сколько?
— Много.
— Сколько, пап?
— Тридцать.
— Тысяч? Господи, ну так бы и сказал, у меня есть отложенные, я же…
Он рассмеялся, и от этого смеха у меня свело живот.
— Миллионов, дочь. Тридцать миллионов.
Пакет выскользнул из моих рук, и банка с горошком покатилась по линолеуму к его ногам. Отец смотрел на неё, а я смотрела на него и пыталась сложить в голове цифру, слишком огромную для нашей съёмной двушки на Обводном, для его старой «Шкоды» и для моей зарплаты в реставрационной мастерской.
— Откуда? — спросила я наконец. — Откуда у тебя вообще может взяться такой долг?
— Перевозки. Я брал кредиты под фирму, перекрывал одни другими, потом пришли люди и выкупили всё разом. Все мои бумажки, Поль. Все до одной.
— Какие люди?
— Волков.
Фамилия ничего мне не сказала. Зато отец произнёс её так, как в детстве я произносила слово «темнота», когда боялась выключать свет.
— Кто такой Волков?
— Тебе лучше не знать.
— Мне двадцать пять лет, пап. Мне лучше знать всё, если ты собираешься сбежать и оставить меня с этим.
— Я никого не оставляю. Я уезжаю, чтобы ты… — Он осёкся, и взгляд его скользнул к моей шее. — Ты опять его носишь.
Я машинально накрыла ладонью кулон. Старый серебряный медальон в форме капли, потемневший по краю и наглухо закрытый: створки прикипели друг к другу задолго до того, как он попал ко мне. Я носила его с тринадцати лет, и все эти годы отец то просил, то требовал его снять, а однажды пытался забрать, пока я спала.