— Я слышу. Я хочу понять, откуда он тебя знает. Он назвал тебя по имени-отчеству так, словно вы знакомы сто лет.
— Двадцать, — пробормотал отец. — Почти двадцать.
— Что?
— Я работал на его отца. Водителем. Давно, ты маленькая была.
— Ты никогда не говорил, что возил каких-то Волковых.
— А зачем? Возил и возил. Потом ушёл, мы переехали в Псков, потом сюда вернулись, когда ты поступила. — Он поднял опрокинутую табуретку и сел, ссутулившись. — Это неважно.
— Почему ты от них ушёл?
— Устал.
— Пап, от хорошей работы не уходят от усталости. И в другой город от неё не переезжают.
— Значит, работа была плохая. — Он отвернулся к окну. — Всё, Поль. Хватит допросов, у меня голова раскалывается.
— Тогда почему ты его так боишься?
— Потому что он не прощает, Поль. Его так и называют. Дьявол. Ты понимаешь? Люди с властью и деньгами в его кабинете начинали заикаться.
— Он сказал, что займётся тобой всерьёз.
— Пусть.
— Пап, тридцать миллионов…
— Я сказал, пусть! — Он ударил ладонью по колену. — Я разберусь. Я всегда разбирался. А ты к нему не поедешь, ты меня поняла?
Я кивнула, потому что спорить с ним в таком состоянии было бесполезно. Он ушёл в комнату и лёг, не раздеваясь, лицом к стене. Я осталась на диване в гостиной, укрылась старым пледом и долго смотрела на визитку, белеющую на полке в свете уличного фонаря.
Проснулась я от прикосновения.
Отец сидел на корточках возле дивана. В темноте я различала только его силуэт и руку, зависшую над моей шеей, над цепочкой.
— Пап?
— Спи, — прошептал он. — Спи, дочь. Я одеяло поправлял.
— Ты чего не спишь?
— Сейчас лягу.
Его пальцы скользнули по моей ключице и исчезли. Я слышала, как он вышел, как скрипнула дверь его комнаты, и долго лежала, сжимая кулон в кулаке, пока не провалилась обратно в тяжёлый беспокойный сон.
Утром сумки в коридоре не было.
Зимних ботинок тоже. На кухонном столе, придавленный сахарницей, лежал листок из блокнота, вырванный неровно, наспех. Отцовский почерк, крупный, с наклоном влево.
«Прости меня. Не езжай к нему. Ему не верь».
Я набрала его номер. Абонент недоступен. Набрала ещё раз и ещё, потом позвонила Витьке в Тосно, и сонный Витька долго не мог понять, о чём я спрашиваю.
В девять пятьдесят я уже стояла у подъезда с рюкзаком и чемоданом, и меня трясло от холода, злости и обиды на человека, научившего меня никогда не сдаваться и сбежавшего первым.
Чёрный внедорожник подъехал ровно в десять. Павел вышел, взял мой чемодан и открыл заднюю дверь.
Волков сидел внутри.
— Доброе утро, Полина.
— Вы знали, — сказала я вместо приветствия.
— Садитесь, вы замёрзли.