— Дед учил меня резать по дереву, когда мне было пять, — сказал он, глядя на свои ботинки. — Я не брал нож в руки двадцать пять лет. Думал, руки помнят только как подписывать чеки.

— Это для него? — я подошла ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного тепла.

— Я не знал, что еще я могу ему дать, Аврора. Акции, деньги, дома — это всё пыль. Этого у него будет в избытке. Но я хотел сделать что-то… настоящее. Своими руками. Чтобы он знал: его отец — не просто функция.

Я посмотрела на его разбитые костяшки, на новую царапину от ножа. Давид Громов, который мог купить любую фабрику игрушек в мире, сидел в лесу и резал дерево, чтобы искупить свою вину перед нерожденным сыном.

— Почему ты не сказал мне про Викторию и отца? — спросила я, присаживаясь на край скамьи.

— Ты была в больнице. Тебе нужен был покой, а не старые скелеты из шкафа Александра Александровича.

— Ты знал, что мой отец пытался тебя уничтожить с её помощью?

— Знал, — он наконец поднял на меня взгляд. — Я узнал об этом через месяц после нашей свадьбы.

Я задохнулась от неожиданности.

— И ты… ты ничего не сделал? Ты продолжал жить со мной?

— Аврора, ты была единственным светлым пятном в той грязи, в которой я варился. Я ненавидел твоего отца за его интриги, но я… я любил тебя. Настолько, насколько умел тогда. Моя ошибка была в том, что я решил: лучший способ защитить тебя от этой правды — это стать таким же монстром, как те, с кем я боролся. Я думал, если я буду контролировать каждый твой шаг, ты будешь в безопасности.

— Контроль — это не любовь, Давид. Это тюрьма.

— Я знаю. Я понял это только тогда, когда увидел тебя на той яхте. Ты была готова умереть, чтобы не быть со мной. В тот момент я осознал, что я не защищал тебя. Я тебя убивал.

Тишина между нами стала густой и осязаемой. Мы сидели в горах, разделенные метром пространства и годами лжи, но впервые за долгое время мы говорили на одном языке.

— Виктория подала иск, — сказала я.

— Я знаю. Мои юристы уже работают. Она не получит ни цента.

— Она угрожает опубликовать компромат на моего отца. Это уничтожит его репутацию. Все узнают, что он был не святым изобретателем, а интриганом.

Давид встал, подошел к перилам веранды и посмотрел на горы.

— Пусть публикует. Репутация мертвых — это забота историков. Репутация живых — это то, что мы делаем сейчас. Если это цена твоего спокойствия и безопасности нашего сына, пусть весь мир знает правду.

Я не буду платить ей за молчание. Я больше не играю по её правилам. И по своим старым — тоже.

Он обернулся ко мне. Лунный свет подчеркивал резкие линии его лица, делая его похожим на одну из этих гор — суровым, но надежным.