— У тебя не характер, а просто таран, молот, гранитная стена… — принялся перечислять Пискун с оттенком восхищения в голосе. — Бороться с тобой изначально было провальной затеей, ты даже Темнейшего перевоспитаешь и обратишь в свою веру, ты даже мертвого заставишь подняться и делать так, как хочется тебе. Не будь я таким терпеливым лапочкой, уже давно сбежал бы.
— И далеко бы ты убежал от кормушки?
— Ты смотри, чтобы Ойзенберг не вонзил тебе нож в спину. Униженный мужчина может жестоко отомстить, а ты сейчас очень смачно протопталась по его достоинству.
— Что поделать, Пискун. Жизнь вообще жестока, а лучшей карой для Ойзенберга будет признание своего провала. Лейн тоже не сразу все понял, а сейчас он наблюдает, видит первые результаты и перенимает мои методы, хотя делает вид, что это не так.
— Во что ты ввязалась… — простонал тиин. — Мне этого никогда не понять, дай мне лучше шоколада.
Я улыбнулась. Было тяжело, я боялась, что не справлюсь, но стоило хотя бы попытаться. Когда накатывала усталость, я вспоминала, что попала в этот мир не просто так.
— Сначала надо к проверке подготовиться, а после зайдем в лавку и оба налопаемся сладкого до отвала.
Мой коварный план начал действовать, и уже на следующий день Ойзенберг не просто не мешал мне, а даже помогал. Давалось это бедолаге нелегко: когда я увидела его утром, показалось даже, что ночью он позволил себе напиться с горя. О его печали твердило помятое лицо, мешки под глазами и поникшие плечи, но во взгляде то и дело вспыхивали яростные искры.
Как я и обещала, никто в госпитале не узнал о нашем соглашении, но некоторые отмечали, что лекарь слишком неожиданно переметнулся на мою сторону. В ответ он лишь бубнил что-то неразборчивое или огрызался.
Норвин был недоволен, когда узнал о моем плане. Говорил, что проще превратить Ойзенберга в шашлык, чем перевоспитать, но я была настроена довести свой эксперимент до конца. Конечно, нужно подумать о собственной подстраховке и безопасности больных: мало ли, вдруг лекарь слетит с катушек и решит отыграться на них? Я передала фиал с лекарством Норвину и попросила получше спрятать, а Ойзенбергу сказала, что, если он устроит для меня несчастный случай или другую подставу, если попробует навредить пациентам или сбежит, то о его темных делишках точно узнают все — Норвин об этом позаботится.
У лекаря не было повода не верить мне, бедняга уже успел пройти стадии принятия неизбежного, поэтому через три дня намывал руки хлорной водой без брезгливости и злобы, но с обреченностью и тоской.
— Подстраховалась со всех сторон, нейра Змея? — спрашивал он, когда мы оставались одни над операционным столом или сталкивались в коридорах. — Как у вас только стыда хватает?